— Все, больше не могу! — и сполз на дно лодки.
— Давно бы так, головастик, — похвалил меня отец, — внизу тебе будет лучше.
Где там «лучше»! На ребристом дне лодки казалось, что волны ухают яростнее, качка сильнее, каждый толчок отдавался в теле. Почему отец не сказал лодочнику, что я не умею плавать? Почему? Ясно, тогда бы тот не повез нас. Теперь поздно. Мне страшно. Страшно. А что такое страх? Страх, говорил нам учитель, когда мы еще учились в третьем классе, точно червяк: если заберется в плод, все там разъест и вызовет гниение. В сознательном возрасте важно уметь вовремя остановить страх, преградить ему путь. «Легко сказать», — подумал я еще тогда, но спорить с учителем не стал — он этого терпеть не мог. Преградить путь! А если страх уже сидит в тебе, тогда что? Вот как сейчас: в глазах темно, дрожь ползет по спине, пронизывает затылок…
Вдруг качка прекратилась. Весла стали опускаться реже и более плавно, чуть заметно поворачиваясь в скрипучей уключине: казалось, лодка выровняла ход.
— Вон он, маяк! — крикнул лодочник. — Теперь будем держать прямо на него.
Но это сообщение меня мало обрадовало. Маяк, который я увидел, став на дне лодки на колени, был еще очень далеко, к тому же имел мрачный вид на фоне тучи, закрывавшей небо.
— Не было бы дождя, — заметил отец.
— Все возможно, — ответил лодочник. — Ветер спадает — плохой признак.
Отец ободряюще подмигнул мне, но решительное выражение, не сходившее с его лица, означало, что он ни за что на свете не откажется от своей затеи и уговаривать бесполезно. Дался ему этот маяк! Неужели он не понимает, что, если погода испортится, а к тому идет, мы все равно не увидим больше, чем видим отсюда. Разве я не прав? Подогреваемая этими мыслями, тревога вспыхнула во мне с новой силой.
Вдруг совсем рядом раздался оглушительный гудок.
— Осторожно, буксир! Справа по борту! — закричал лодочник и выругался.
Я успел броситься ничком на дно, и в ту же секунду лодка накренилась, потом взлетела почти на гребень, провалилась вместе с волной вниз, и на нас обрушилась лавина воды.
— Боже, как ты меня напугал! — Это был голос отца. И руки были его, они ощупывали мои плечи, голову. — Ничего, ничего, ни единой царапинки даже!
Вцепившись в спинку сиденья, я огляделся по сторонам. Лодочник, стараясь изо всех сил, вычерпывал из лодки воду; отец помогал как мог и еще при этом отжимал на себе мокрую одежду. Лодка была повернута носом к берегу. Значит, они договорились, может, даже без слов. Теперь прощай маяк! Стоило бы сказать отцу, что я сожалею, что чувствую себя перед ним немного виноватым, но тогда бы я покривил душой. Уж лучше молчать. Мне и сейчас трудно выразить свои тогдашние чувства: я действительно расстроился — не столько из-за неудавшейся поездки, сколько из-за отца, из-за его несбывшейся мечты.
Лодочник снова сел на весла. Прямо перед нами была Генуя — поднимающиеся широким амфитеатром ряды церквей, башен, дворцов, жилых зданий. Под свинцовым небом то тут, то там поблескивали крыши, парапеты террас.
— Здорово! — вырвалось у меня. — Как будто снег шел.
Отец повернулся ко мне и внимательно посмотрел. Я думал, он хочет что-то сказать, но ошибся; отец молчал, зато глаза у него были веселые, почти счастливые, и это меня окончательно запутало.
В гостинице по ошибке снесли наши вещи вниз. Поскольку в наш номер уже вселились, а мы до того вымокли, что на улице люди оглядывались на нас с веселым недоумением, мы попросили пустить нас переодеться в какую-нибудь комнатку, все равно куда. Хозяйская дочка — примерно моя ровесница, с двумя косичками — объяснила, что мама ушла ненадолго по делу, и смущенно указала на стеклянную дверь: дескать, проходите, там никого нет.
Ни о чем не подозревая, мы отворили дверь и оказались в обеденном зале — старомодном, с огромным буфетом по одной стене и зеркалами по другой. Столы уже накрыты к ужину. Тяжелые скатерти, стопки голубых салфеток, сложенных треугольником. Отец покачал головой: переодеваться здесь, среди этой роскоши? Никогда! Но ждать, пока нам дадут другой номер, тащиться туда с вещами значило потерять уйму времени. К тому же, приглядевшись, мы обнаружили в зале два-три укромных уголка, где нас бы не было видно.
— Риск — благородное дело, — решился отец. — Сначала я, а ты посторожи…
Взяв чемодан, он нырнул в облюбованный закуток.
Все прошло гладко, без сучка без задоринки. Вернувшись в холл, мы опять увидели девочку. Мама? Нет, еще не вернулась, но мы можем не беспокоиться, с номером все будет в порядке, горничная уже знает.
— Ладно, — сказал отец с примирительным видом. — Тогда мы немного пройдемся.
— Под дождем? — поежилась девочка.
— А разве идет дождь?
Мы недоверчиво посмотрели в окно. Действительно дождь. Он начался, пока мы переодевались.
И вот, теперь уже под зонтом, мы кружим по тем же кварталам, где проходили несколько часов назад.
Путаница с номером в гостинице, как ни странно, настроила отца на веселый лад.
— Глубже, — командовал он то ли шутя, то ли серьезно, — глубже дыши! Морской воздух — самая полезная вещь на свете… Лучшее средство от всех болезней.
