Мне чуть не стало дурно. Так вот в чем дело. Вот откуда не понятые мною движения пилы. Вот что мышь хотела тогда объяснить! Мне бы уйти, но любопытство — одна из приятнейших моих слабостей, к тому ж до проезда Альберта Швейцера было уже рукой подать… В комнате Люти орал телевизор и клубился сигарный дым. В мягком кресле утопал багровый затылок в нижней рубашке и, положив босые ноги на скамейку, гипнотизировал экран. На поручне кресла балансировала полная пепельница. На горлышке «Чинзано» лежал сигарный окурок. Когда мы проходили мимо кресла, затылок даже не повернулся. Пруденсия задела пепельницу сумкой, свалила ее на ковер, и во все стороны покатились окурки.
— Ничего, — сказала госпожа Люти, — ничего.
Но Пруденсия была уже на коленях и руками сгребала окурки и пепел. И тут затылок встрепенулся.
— Что за люди?
— Это к Мигелю, — сказала его жена.
— А-а, — сказал он, уже косясь другим глазом опять на экран.
Госпожа Люти показала дверь комнаты: «Входите-входите!»
Мигель сидел на кровати, укрытый до пояса шерстяным и стеганым одеялами. Он увидел Пруденсию. Лицо его на миг исказила усмешка, видимо, то была радость. «Hola, mujer»[21],— сказал он. «Hola», — ответила Пруденсия. Она нерешительно подошла к нему. Остановилась у кровати, потом нащупала его руку, подержала некоторое время и повторила: «Hola». Мигель указал на стул рядом с кроватью. Она села и застыла, выпрямив спину. Он вновь на миг улыбнулся и заговорил — сначала медленно, потом все быстрее, настойчивей. И чем быстрее он говорил, тем лихорадочней звучал его голос.
Лицо Мигеля было похоже на лицо Пруденсии. Кожа, плотно обтягивающая кости. Низкий лоб, тонкие, жесткие губы. Обманчиво пустой взгляд.
Пруденсия, видно, объяснила мужу, почему я здесь. Он улыбнулся мне и спросил: «Ты есть швейцарский?» И уже опять говорил с женой. Постоянно звучало одно и то же слово: renta[22]. Потом Мигель неожиданно откинул одеяла и показал свои культи. Они не были перевязаны. Ампутационные шрамы на коленных суставах были жуткими — в струпьях, окрашенных в синеватый и местами в зеленоватый цвет. Тошнотворное зрелище. У меня перехватило дыхание, а Пруденсия приложила руку ко рту и какое-то время оцепенело глядела на обрубки ног.
Наконец Мигель выговорился. И посмотрел на меня. Он говорил по-немецки вполне сносно. С минимальным количеством слов, но понятно. Обстоятельно рассказал о том, как все случилось. Он потерял так много крови, что чуть не умер. Потом вытащил из бумажника в несколько раз сложенную газетную страницу и протянул ее мне: раздел местных происшествий газеты «Тагесанцайгер». Под рубрикой «Краткие сообщения» было напечатано:
«При сортировочных маневрах на товарной станции под движущийся железнодорожный вагон попал 26-летний подручный, испанец. В тяжелом состоянии он доставлен в госпиталь кантона».
Никакого имени. Подручный. Испанец.
Перед тем как он поедет домой, железная дорога «Эссабебе» снабдит его протезами. Управление дороги, конечно же, хочет как можно скорее сбагрить его на родину. С протезами и ста пятьюдесятью франками пенсии в месяц. «Francos suizos»[23],— подчеркнул Мигель, сделав паузу, и глаза его на какой-то миг радостно вспыхнули.
Сто пятьдесят швейцарских франков — кругленькая сумма для человека, который живет в Испании и не турист. Мигель сможет существовать на пенсию как «caballero»[24], как «rico»[25]. Он так и сказал. Весь день он будет играть в домино в деревенском клубе. Но кадрить девочек, наверно, уже не выйдет. Уж такова жизнь.
Пруденсия, как и прежде, неподвижно и прямо сидела на стуле, не сводя глаз с лица мужа. «Sí, Miguel, sí»[26],— подтверждала она все, что говорил ей муж. Внезапно оба умолкли. Пруденсия неотрывно глядела ему в лицо, будто не хотела видеть всего остального. Он это почувствовал и закрылся одеялом. И потом, разбивая молчание между ними и перекрывая грохот телевизора в соседней комнате, внезапно раздался выкрик — выкрик со всхлипом, который вырвался из самого нутра Мигеля, да так, что он содрогнулся. Пруденсия неловко обняла мужа, и ладонь ее легко, словно птичье крыло, затрепетала на копне его зачесанных назад волос. При этом в горле у нее заклокотало как у птицы.
Платок сполз на плечи, обнажив длинные, блестящие черные волосы, удивительно мягкие и хорошо уложенные. За ушами открылась кожа — белая, как алебастр, молодая, моложе, чем на лице. Ей было, верно, не больше двадцати двух — двадцати трех.
Так сидели они, сплетясь друг с другом. Человеческий узел. Остров. Я покрылся мурашками. Будь я верующим, то, наверно, искал бы спасения в церкви. Всемогущий боже! Сколько страданий на свете! Молча, на цыпочках я вышел из комнаты.
— Кто она? — спросила госпожа Люти, открывая мне дверь.
— Думаю, его жена.
— Ах вот что, — сказала госпожа Люти. Больше она ничего не сказала. Ах вот что.
Ну а что можно на это сказать?
© 1980 Benziger Verlag, Zürich/Köln
