Пруденсия молча шла рядом вверх по Реннвег. Наконец мы остановились перед номером 12 на Штрельгассе. Но на почтовом ящике Мигель Росарио Сомоса не значился. Мы поднялись по лестнице, и я позвонил в дверь. Молочное стекло озарилось бледным светом, раздался кашель; пожилой человек открыл дверь и приветливо сказал: «Бог в помощь», что сейчас не часто услышишь; и я был страшно тронут этой приветливостью. Но он не знал никакого Мигеля. Правда, у госпожи Келленбергер на четвертом этаже кто-то снимал комнату и выглядел как испанец.
Госпожа Келленбергер не сказала «Бог в помощь». А всего лишь «Да? Что вам угодно?». И неотрывно пялилась на Пруденсию. A-а, этот тип, Сомоса! Да-да, вроде так его и звали. Это тот, кто постоянно девок водил. Одно время он даже со швейцаркой сожительствовал. С какой-то шлюхой: порядочная швейцарка никогда не станет связываться с испанцем. И, не потерпев этого, госпожа Келленбергер вытурила Сомосу. Но главное — госпожа Келленбергер знала его адрес. Он живет теперь в Ауссерзиле. Ципрессенштрассе, 73. У Люти.
Поначалу я хотел взять такси, посадить в него мышь и сунуть шоферу десятку; но это показалось мне трусостью. Ведь Пруденсия в конечном счете спасла меня от хандры из-за Хайди.
Мы пошли на Парадеплац и подождали восьмерку. Трамваи были битком набиты. Субботний вечер и конец сеанса в кинотеатрах. Таща Пруденсию за руку, я влез в вагон через заднюю площадку, и мы протиснулись вперед.
У гармошки было одно свободное место, подле дамочки, складки рта которой показывали двадцать минут девятого. Дамочка сидела дубина дубиной и шамкала. Ее пальцы-сосиски осанисто покоились на пузатом ридикюле, лежавшем на свободном месте рядом. Я кивнул Пруденсии, чтобы она села на это место. Дамочка нехотя убрала сумку и, уставившись на Пруденсию ненавидящим взглядом, брезгливо сморщилась, отчего складки у рта обозначились еще резче. И опять зашамкала. В такт подергивалась ее шляпа, похожая на переделанный траурный венчик. Пруденсия подняла голову и, обращаясь ко мне, тихо произнесла несколько слов. Мне послышались в них вопросы, но я не понял и сказал: «No sabe»[18]. Дамочка тотчас повернула голову и выпучилась на нас.
На следующей остановке эта старая перечница резко поднялась и нетерпеливо протиснулась между нами; при этом ее сумка ударила Пруденсию по лицу. Но Пруденсия осталась спокойной, безучастной и на вид даже равнодушной, только убрала пару прядей под платок и еще плотнее обтянула им лицо. Под чужим взглядом, почувствовав, что я смотрю на нее, Пруденсия тотчас прикрыла рот рукой — костистой, грубой рукой, привыкшей к работе в земле, к выкорчевыванию камней из пашни, к отбиванию белья на речных камнях, к сплетанию стручкового перца в косицы. Рукой, которая никогда не ласкает мужчину или ребенка или делает это очень редко. На обезображенной работой руке Пруденсии тонким обводом чернели сточенные ногти. Но эта грязь меня не раздражала, чему я удивился.
У товарной станции мы вышли. Впереди нас шел какой-то человек со скрипичным футляром, он тоже направлялся по Ципрессенштрассе, где он исчез в одном из подъездов. Наши шаги звучали гулко, отдаваясь эхом от фасадов доходных домов — так было тихо на Квартирштрассе.
Но я ошибся: номер 73 оказался ближе к Баденерштрассе. На Буллингерплац опять начало моросить, и легкий порыв ветра сбросил в бассейн фонтана последние листы с каштанов. На товарной станции засвистел локомотив. Отворилась дверь ресторана «Буллингерплац»; наружу вырвался шум субботней гулянки, и с лестницы донеслись два мужских голоса. «No es mucho lejo»[19],— сказал я Пруденсии. «Como no»[20] или что-то в этом роде сказала она. Я хотел понести ее саквояж, но она не позволила. Как это и бывает в Испании: мужчина едет на осле, а женщина идет сзади.
Сегодня, в воспоминании, все похождения с Пруденсией кажутся странными и нереальными. Почему такие банальнейшие впечатления, как ночь, дождь, свет, тень, стук шагов, шум и тишина, грязные ногти мыши, запечатлелись в моем мозгу, как на фото, мне непонятно. И вообще почему такой человек, как я, больше всего любящий потрепаться с коллегами в баре «Малатеста» или полежать с подругой в кровати, полночи проболтался по Цюриху с этой совершенно незнакомой мышью из южной Испании в поисках ее Мигеля, не могу уразуметь я и поныне. В духе великой любви к людям меня никто не воспитывал. Наверно, в тот вечер Хайди просто выбила меня из колеи.
Наконец мы остановились перед домом номер 73. Подъезд был закрыт. Шел двенадцатый час. Я нажал на кнопку, звонок раздался на четвертом этаже и, скатившись по лестничной клетке, отразился от парадной двери. Госпожа Люти оказалась, слава богу, мягким человеком. Ничего-ничего, сказала она, муж все равно еще смотрит телевизор. Что, впрочем, было слышно.
— Да, бедняга, — сказала госпожа Люти на лестнице. — Мы заботились о нем, как о собственном сыне.
Госпожа Люти остановилась на лестничной площадке. Сильно пахло свеженатертыми полами.
— Представьте, что бедняга пережил. Они отняли ему и вторую ногу!
