В ответ раздаются еще более резкие выкрики крестьян, из которых ничего нельзя понять. Клари в ужасе озирается, ища убежища, где можно было бы спрятаться. М и к у ш почти вталкивает в дверь Т а в а с и н е, в руках у нее плетеная корзинка. Женщина упирается, но возмущенный старик все-таки заставляет ее войти.
М и к у ш. Вот, господин учитель, извольте и ей растолковать… Пожалуйста, пусть она сама услышит из уст господина учителя!
У ч и т е л ь (недоуменно). А что же я должен вам сказать, Тавасине?
Т а в а с и н е (смотрит исподлобья, напряженно). Не знаю, чего ему, этому очумелому старику, от меня надо! Ни с того ни с сего силком приволок меня сюда. Мне ничего не… Старый хрыч втолкнул меня к вам, а зачем — сама не ведаю.
М и к у ш. Мыслимо ли распускать всякие там ложные слухи? Пусть теперь господин учитель сам тебе растолкует, собирается он уходить или нет?
У ч и т е л ь (подходит к двери). Войдите и вы. Входите же, входите все.
Крестьяне медлят.
Входите! Вы держитесь так, словно никогда здесь прежде не бывали.
Крестьяне медленно, один за другим входят. На их лицах не застенчиво-стыдливое выражение, а скорее всего неприязнь. Они незаметно оглядывают разоренную комнату и делают вид, будто ничего не замечают. С Клари никто не здоровается.
(Показывая на беспорядок в комнате, с горестной иронией.) У меня некоторый беспорядок… Но так уж бывает утром… в холостяцкой квартире… Это простительно, не правда ли?
Все молчат, многие недобро смотрят исподлобья.
(Тавасине.) Словом, вы, Тавасине, полагаете, что я скоро отсюда уеду…
Т а в а с и н е (медля). Мне самой так кто-то сказал…
У ч и т е л ь (всем). А вы? Вы тоже так думаете?
Крестьяне молчат.
Так вот что я вам скажу — я остаюсь здесь. Здесь, в этой комнате. Как-нибудь наведу тут порядок и никуда отсюда не уйду. В этой деревне я родился, зачем же мне отсюда уходить?
К л а р и (до сих пор молча наблюдавшая за всеми, подходит к учителю; запальчиво). Не об этом вы должны их спрашивать. Не об этом! Лучше спросите, кто это натворил? Зачем они это сделали? (Указывая на Тавасине.) Вы почему не отпустили своего ребенка в детскую группу?
У ч и т е л ь (берет Клари за руку; спокойно, ко всем). Это я сам спрошу! (Тавасине, более мягко, чем Клари.) Почему вы, Тавасине, запретили своей дочке приходить сюда?
Т а в а с и н е (медля). Так ведь… другие тоже…
У ч и т е л ь. Стало быть, другие тоже… все… Ну что ж, вот и выдался подходящий случай поговорить. Теперь-то уж все одно, все позади и терять нам нечего. По крайней мере объясните мне — почему? (Выждав немного.) Из-за чего, дядюшка Микуш?
М и к у ш. Я… да я и не знаю ни о чем…
У ч и т е л ь. А вы, тетушка Жужа? Вы тоже ничего не слышали?
Т е т у ш к а Ж у ж а (робея). Я-то никуда не хожу, господин учитель… Стара уж стала…
У ч и т е л ь (обводя жестом комнату). Этого вы тоже не видите?
Все молчат.
Кто это сделал? И зачем? (Выждав немного.) Конечно, вы думаете, что и сразу же побегу доносить в жандармерию. Даже будь вам известно, кто это натворил, вы и тогда бы отмалчивались. (Горячо.) Но отчего же вы все меня боитесь? Почему чураетесь? Разве я не заслужил вашей искренности? (Еще более горячо.) Прошу вас, в намять матери, говорите! Обругайте, если сердитесь, обругайте так, как вы обычно пробираете своих провинившихся детей. Ведь я сын ваш!
Крестьяне молчат, опустив низко головы, во всем их виде скорее выражение строптивости, упрямого недоверия, чем стыда или растроганности.
Совсем по-иному стояли мы друг против друга еще несколько недель тому назад. Помните? (Выжидает.) Дядя Шандор, вы помните козла? И наш разговор насчет перемены фамилии на венгерский лад? А вы, Фехерне? Что с вашим домом? (Выжидающе смотрит на крестьян, затем спокойно.) Правда, тогда мы беседовали не при таком еще беспорядке в комнате…
