— Дорогой мой, — вздохнул Раттингер. — В моем возрасте дорога из санатория зачастую ведет на кладбище.
— Ты всегда говорил, что принадлежишь к роду долгожителей.
— Мой род был долговечным тысячелетия. Но в настоящее время…
— Интересное время.
Мимо Барыцкого прошел железнодорожник в красной фуражке. Поезд вот-вот должен был тронуться. Раттингер еще больше высунулся из окна и сказал:
— Прошу тебя, сделай милость…
— Ты о чем?
— Скажи мне правду. Не ты ли натравил на меня этого мальчишку? Я имею в виду Плихоцкого. Скажи мне правду. Я не удивлюсь. Видимо, я здорово тебя допек.
Барыцкий безмолвствовал.
— Значит, не скажешь? Как понимать твое молчание?
— А если скажу, поверишь?
— Я тебя изучил. Знаю, когда тебе можно верить.
— Я не имел с этим ничего общего.
Поезд тронулся.
— Но в принципе согласен с его оценкой, — сказал Барыцкий, повышая голос почти до крика. Он еще раз протянул руку, не дотянулся, пошел рядом с вагоном. — Пойми, пойми же наконец! — крикнул он. Поезд набирал скорость. — Эта страна, ее история, муки, весь этот конгломерат и есть наша судьба. По какому праву ты хочешь этого избежать?
Он споткнулся, упал и больно ушиб колено. Когда поднял голову, в окне вагона уже никого не было.
Спустя год он получил открытку от Раттингера из Стокгольма. Тот устроился там довольно сносно — экспертом в международной страховой компании. Он даже подчеркнул красным фломастером слова «наконец живу спокойно». И Барыцкий вдруг изумился, что когда-то вполне нормальным представлялось ему присутствие Раттингера на строительных площадках, в гуще парней в ватниках и беретах, натянутых на уши, в толпе напирающих отовсюду крестьян-рабочих.
Инженер Плихоцкий был в ту пору уже заместителем Барыцкого. Теперь в зеркальце лицо его колыхалось, то и дело исчезая. Он был сонный, усталый, его снедало сознание проигрыша. А когда громил Раттингера в сумраке прокуренного зала, в атмосфере, которая сразу же сделалась драматически напряженной, у него было исполненное отчаянной решимости лицо боксера, вышедшего на ринг, чтобы бороться за медаль.
Но Барыцкому хорошо запомнилось собственное внезапное чувство клановой солидарности с критикуемым собратом — директором. Скандалист, так он тогда подумал, скандалист, любитель мутить воду. Надо его остерегаться. Демагог. Крикун. Такой, прав он или не прав, всегда готов вцепиться в глотку. Но, несмотря на возникшую было неприязнь, слушал аргументы Плихоцкого внимательно, сумел отцедить демагогическую муть, а то, что осталось, счел все-таки любопытным. Прислушался еще внимательнее. И вдруг уловил вопреки несколько инфантильной (а может, и порожденной ситуацией) горячности оратора упреки, которые и сам предъявил бы Раттингеру, если бы не узы дружбы, узы многолетней совместной работы. И своего рода лояльность. Озадачивал еще один факт. Молоденький инженер приметил и то, что далеко не всегда лежало на поверхности, а чаще всего плесневело под сукном. Как он об этом дознался? Наблюдательность? Интуиция? Способность к ассоциативному мышлению?
Плихоцкий действительно оказался весьма толковым; ступив однажды на коварную лестницу, ведущую наверх, он оправдал надежды Барыцкого. Даже его «вето» помогло — точно стимул, шпоры, удар кнута — и прибавило энергии. Ты сам хотел заполучить его, Жорж Данден. Люди такого покроя тебе по нраву, ты сам его продвигал, — думает Барыцкий. — Мне безразличны его характер, лояльность, недостатки, я готов считать все это его личным делом, лишь бы он оказался бойцом, боролся и тянул лямку, лишь бы дорос до требований времени, которое близится, лишь бы принял от меня этот багаж и пожелал — как определил это вчера «Дуче» — задаром ложиться костьми.
Так размышлял Барыцкий, глядя в зеркальце на изменившееся лицо Плихоцкого. Обстановка на шоссе ускользает от его внимания, вплоть до того момента, когда инстинкт самосохранения заставляет его поднять обе руки на уровень лица.
Время — 7 часов 42 минуты.
