Кароль торопливо прибирает квартиру — сперва небольшую комнату, потом кухоньку — и все думает. Прибегнув к принципу исключения, отбрасывает дела, которые не принимаются в расчет. Сначала мысли его обращаются к Ванде, но в жизни Ванды ничего не происходит, он уже привык к этому, уверовал, что так будет всегда.
Что бы могло с ней случиться? Итак, остается самое болезненное: какая-нибудь новая история с Яном. С Джоном Крафтом — это все еще звучит для Зарыхты как неправдоподобная и скверная шутка. Такое предположение настолько его возбуждает, что приходится срочно принять лекарство, о котором он часто и охотно забывает. Потом садится в видавшее виды кресло. Тикают часы.
На обложке известного американского еженедельника, специального выпуска, посвященного настроениям определенной части молодежи социалистических стран, было написано: «Red Rebellions»[84]. Поначалу Зарыхта не слишком внимательно просматривал весь этот набор злобных выпадов, давно набивших оскомину: засилие бюрократии, госкапитализм и так далее. Ничего нового не изобрели, хотя минули десятилетия и столько воды утекло в Висле. Именно так он размышлял, разглядывая многочисленные фотографии этих Red Rebellions, и неожиданно одна подействовала на него как электрошок. Собеседник, который только что принес Зарыхте журнал, выдержав продолжительную паузу, чтобы Кароль мог хотя бы бегло ознакомиться с содержанием, наконец обронил слово, готовое сорваться с кончика языка: «Узнаешь?»
Под фотографией была подпись: Джон Крафт. Зарыхта выдавил, что эта фамилия ничего ему не говорит.
— Это сын Ганны, — сказал собеседник без грамма сочувствия в голосе. — Такую фамилию он теперь носит. Ты действительно не знаешь об этом? Неужели?
Зарыхта в ту пору уже два года как разъехался с Ганной. Когда встречались, говорили о пустяках. После ожесточенных споров о Янеке пришли к молчаливому соглашению, что тема эта запретная. Но Ванда? Почему не сказала отцу? Оберегала его таким образом? Проклятые добрые намерения, сердечная забота, весь этот эмоциональный хлам! Он должен был знать! Как смели от него скрыть!
Джон Крафт! И дело не в том, что Янек не его сын, а Ганны. Ведь столько лет он, Кароль Зарыхта, отдал парнишке. И никогда не поймет, почему Янек выбрал такой путь. Он сам помог ему получить эту американскую стипендию. Янек казался надежным парнем. И вот опубликовано интервью с Джоном Крафтом! «Я не хочу, чтобы порабощали мой разум». Мелкий камешек в лавине антикоммунистических публикаций, однодневка. Событие, не имеющее почти никакого значения.
Но не для Зарыхты.
Наконец звонок у дверей.
В полумраке передней стоит Ванда — невысокая, худощавая, незаметная, с милым маленьким личиком. Озабоченно смотрит на отца. Не похожа ни на меня, ни на Ганну, — думает Зарыхта. — Напоминает мою мать, странное дело, такая же изнуренная и вызывающая жалость. Хотя ни в чем не нуждается.
— Пожалуйста, входи.
Ванда снимает плащик — она любит какие-то серо-бурые, словно бы защитные тона. От кого подсознательно скрывается? Она входит в комнату. Молчит.
— Говори же, дочка!
— Присядем.
— Долго будешь тянуть?
В ответ — поток слов, подгоняемых опасением, как бы отец не разнервничался.
— Это, собственно, не касается нас. Ни тебя, ни мамы, ни меня, ни Янека, — говорит Ванда. Его злит чрезмерно осторожное вступление. Когда она перестанет видеть во мне агонизирующего больного? — Едва я услыхала, тут же подумала: надо побыстрее сообщить тебе. Чтобы ты не от чужих узнал.
Зарыхта берет ее за плечо и слегка встряхивает: по привычке, так он делал всегда, когда хотел что-нибудь узнать от Ванды. Еще в ту пору, когда ей было семь или девять лет.
— Говори же!
Ванда еще секунду колеблется.
— Барыцкий попал в автомобильную катастрофу.
С минуту они сидят молча, смотрят друг на друга, и Зарыхта начинает смеяться, через силу, деланно, но громко.
— А я-то вообразил, что, может, китайцы что-нибудь натворили… — говорит он и сам понимает, какая это плоская шутка. Ведь на самом-то деле он подозревал, что это Янек опять отличился. Накропал новый пасквиль. Этого Зарыхта боялся пуще всего. И тут же мелькает мысль: значит, Барыцкий. Поэтому Ванда и мчалась сюда сломя голову, сейчас, когда работы навалом. И чуточку теплеет на душе от сознания, что за все изведанные в жизни невзгоды он все-таки получает некоторую компенсацию: привязанность и добросердечие дочери.
— Ох и настращала! — Зарыхта протягивает руку и гладит Ванду по щеке.
— Слава богу, что ты так это воспринял, — вздыхает она с облегчением.
— А ты полагала, что он для меня еще много значит?
— Да, полагала.
— Жив?
— Жив. Но состояние крайне тяжелое. Говорят, безнадежное.
Ванда микробиолог, работает в лаборатории центральной клиники Министерства здравоохранения. Отсюда ее осведомленность. Теперь, когда страх за отца миновал, она оживляется и подробно рассказывает, какое впечатление и какие практические меры — настоящую мобилизацию! — повлекло за собой сообщение о несчастном случае с Барыцким.
— Вся клиника поставлена на ноги. Туда уже выехала целая бригада специалистов. На реанимационной машине.
