— Операция завершена. Мы можем говорить об известном… гм, успехе. Больной перенес ее вполне удовлетворительно. Жив, есть надежда, что выживет. Теперь все зависит от его организма. Пока, разумеется, мы не рискнем его эвакуировать, об этом не может быть и речи. Я оставлю здесь моего ассистента, в любую минуту, если возникнет необходимость, приеду. Но, думаю, это потребуется не ранее, чем через два-три дня.
Голос его потеплел.
— Дамам советую теперь выспаться, отдохнуть. Силы еще понадобятся.
Доцент отступил, в освещенном прямоугольнике широко распахнутых дверей продефилировала его команда.
На лестнице, которая вела в холл — дремавший швейцар проснулся и вытянулся в дверях по стойке «смирно», — Бухту обогнала вся эта орава молокососов, и доцент даже не пожал ему на прощание руки. Став в оконной нише меж этажами, Бухта принялся лихорадочно взвешивать свои возможности. Но было ли обещание доцента обычной отговоркой? Молодой хирург глядел на шестиэтажный остов столько лет строившейся больницы, на ажурные контуры даже еще не начатой лестничной клетки. Как же он мог сейчас не думать о словах доцента? Яхимович? Этот старый гриб? Ему уже все это не по плечу. Еще в нынешнем месяце надо отправить его на пенсию. Ваше назначение — только формальность… Ведь теперь наконец настало время молодых. Если бы кто-то помоложе взялся за дело раньше, мы бы не мучились теперь в такой развалюхе.
А тем временем в дверях больницы нейрохирурга догнал магистр Собесяк, отдувающийся, взволнованный. Проводил его до машины («пежо-504», спортивный вариант, цвет жемчужно-серый, максимальная скорость 180 километров в час), стоявшей под окнами развалюхи наполеоновских времен. Когда врач сел за руль, магистр, держась за ручку дверцы, объяснил свою навязчивость:
— Я должен срочно информировать министра…
— Понимаю, — кивнул доцент. — Увы, даже если все… гм… пойдет благополучно, о возвращении на работу не может быть речи. На прежнюю работу. Впрочем, будем откровенны, ни на какую работу.
— Да. Вот именно! — пробормотал Собесяк. В глубине машины он заметил какую-то женщину, кутавшуюся в дубленку, ее высоко взбитые, блестящие, прямо-таки синие волосы и бледный лоб. — Этого мы опасались… — добавил он, чувствуя, что следует произнести что-либо в траурной тональности. Сидящая сзади женщина наклонилась вперед и тыльной стороной красивой белой руки нежно погладила доцента по щеке.
— Он, пожалуй, достаточно наработался в жизни, верно? — сказал доцент. Придержал белую руку, еще раз провел ею по своей щеке, а потом с небрежностью спортсмена натянул шоферские перчатки.
— Разумеется.
Собесяк поклонился, как школяр, и захлопнул дверцу. Доцент врубил свет, включил мотор, с минуту его разогревал, потом лихо рванул, машина, сверкнув огнями, набрала скорость, уменьшилась, исчезла во мраке поблескивающей от дождя улицы.
Каков парень! — подумал с восторгом Собесяк и, словно подхлестнутый кнутом, бросился со всех ног к дверям больницы. — Черт побери, вот это класс! — И пулей через холл. — Такие мне нравятся! — И на второй этаж. В канцелярии заказал срочный разговор с кабинетом министра. Было поздно, но там наверняка ждали вестей.
Соединили его лишь спустя несколько минут. Этой паузы оказалось достаточно, чтобы, словно из вечернего сумрака, всплыло неприятное воспоминание, которое объяснило наконец, почему так, а не иначе он воспринял случившееся с Барыцким. Два года назад, после очередных перемен в министерстве, Собесяк стоял, склонившись над столом Барыцкого, и докладывал ему директивный план, переворачивая — точно ноты пианисту — по ходу доклада страницы с густо напечатанным текстом нормативов и схемы типовых проектов. И вдруг — нельзя сказать, чтобы это было непродуманно, — глубоко вздохнув и меняя тональность голоса, он произнес шутливо:
— Когда мы обговаривали это с инженером Плихоцким, тот выдал великолепную хохму…
— А именно? — без любопытства спросил Барыцкий. Закурил сигарету, прикрыл глаза, — выглядел он совершенно выдохшимся.
— Плихоцкий сказал, что вы… то есть, что у вас есть сходство… как бы иронически выразился о вас: наш отраслевой маркграф Велепольский, primo voto[88] Друцкий-Любецкий…
— Много еще осталось? — вздохнул Барыцкий и тяжело опустил свою огромную белую руку на документы.
Сглупил! — подумал тогда Собесяк и на секунду, только на секунду запаниковал.
— Как бы там ни было, мне это кажется крайне неуместным, — пер он напролом, теперь уже всерьез, без малейшей охоты шутить.
— Что именно? Такое родство?
— Подобного рода шуточки.
— Генеалогия недурна, — криво усмехнулся Барыцкий и поглядел снизу на Собесяка. Это был малоприятный взгляд. — Разумеется, все зависит от точки зрения, — добавил он. — Ну, давайте закругляться.
Собесяку было о чем подумать в тот вечер. Пожалуй, я сболтнул лишнее! Барыцкий воспринял это довольно кисло, не оценил по достоинству, не посмеялся! Толстокожий! Вельможа! Только бы свинью не подложил. Нет, вряд ли он на это способен. Впрочем, не беда! Отопрусь, и точка.
