Итак, поражение, — подумал Зарыхта и впервые за этот день взглянул на себя со стороны. А может, вовсе не было поражения? Если бы не подставлять себя под все новые удары, он мог бы прожить спокойно, в сторонке, сытый, довольный, даже процветающий. Ибо «сторонка» — понятие относительное, скорее проблема «как», нежели «где». Все зависело от меня. Все — кроме решения Янека. А его решение — это его дело. Так к чему же неотступно думать о поражении? Впрочем, разве я поменял бы мое поражение на жизнь Барыцкого? На его женщин, поездки, славу молодецкую? В таком обмене нет никакого смысла. Его жизнь, по существу, ничем не отличается от моей. Тот же самый портной, те же габариты, чуточку иная расцветка ткани не в счет. Оба мы затрепали эти наши костюмы вдрызг, и до чего же быстро. Только трудно примириться с тем, что не проникаешь мыслью в будущее. Смерть плоти — это просто, но чтобы отключалось сознание… Этой смерти я не принимаю. Даже Барыцкий на сей раз, пожалуй, согласился бы со мной.
— Жалко Барыцкого, — неожиданно встрял в его размышления магистр Собесяк, возможно, чтобы смягчить впечатление от бестактных слов Рысека. — Жалко человека, ведь, если и выкарабкается, все равно его спишут. И Паруха жалко. Вот была голова! — Это прозвучало почти искренне.
— На их место придут молодые, — бросил неопределенно Зарыхта.
— Вы полагаете? — понял его буквально Собесяк, и в голосе магистра зазвучала нотка заинтересованности. — Значит, все-таки Плихоцкий?
— Слишком молод, — заявил авторитетно Рысек, лишь с виду поглощенный обстановкой на шоссе. — В автоколонне говорили, что у Плихоцкого нет шансов. Пришлют кого-нибудь.
Vox populi! — подумал Зарыхта. — Как это просто у него: пришлют кого-нибудь.
Они подъезжали к Ловичу, движение становилось все оживленнее. То и дело слепили фары встречных машин. Зарыхту разморило в тепле, он боролся с сонливостью. Так устал, что стоило закрыть глаза — и время путалось. Порой ему чудилось, что это пятьдесят седьмой или пятьдесят восьмой год. Они возвращались тогда, как и сегодня, вечером с ярмарки, не на «мерседесе», а на «ЗИСе» — драндулете еще большем, чем этот. Зарыхта сидел рядом с Качоровским, у них за спиной дремал утомленный Раттингер, а в другом углу Барыцкий, уже забывший о том, как его прокатили на тачке, шутливо флиртовал с Мирочкой, исполненной сердечности и очарования секретаршей, которую в министерстве называли «сексуальной неотложкой». На спидометре было «сто», они наконец могли расслабиться под монотонный напев шин, ярмарка прошла успешно, и Зарыхта полагал, что достигнут большой успех: в портфеле он вез подписанный контракт. Чего тогда не накупили у американцев! Башенные краны, трансформаторы, даже тяжелые бульдозеры марки «Мак-Кормик». Не беда, что только по нескольку штук. Все равно строительные площадки, по крайней мере наиболее важные из них, преобразятся теперь до неузнаваемости! Поэтому надо ли удивляться его оптимизму?! Энтузиазму! Мальчишеской, несмотря на возраст, наивности. Внезапно Барыцкий положил ему руку на плечо.
— Я едва справился с этой мисс Коллинс, — сказал он. — Хохотала прямо истерически.
— Других забот у тебя нет? — Зарыхта надулся — он не любил, когда над ним потешались.
— Но ее шеф просил как-то задобрить тебя. Ему было неловко.
Зарыхта что-то проворчал. Мирочка дипломатично помалкивала. Въехали в узкие улочки Ловича. Барыцкий предложил отведать «на верхотуре» требухи или жаркого.
— Варшава близко, — сказал Качоровский.
Зарыхта поддержал его. Он торопился домой. Прогремел мост. Тянули свою песню шины. Сзади похрапывал Раттингер. Те двое шептали и беззаботно смеялись. Зарыхта воспринимал это снисходительно.
Вдруг рука Янека опять коснулась его плеча. И Барыцкий произнес с особой интонацией:
— А по-твоему, Кароль, что самое главное в жизни?
— Нет, не так! — запротестовала Мирочка. — Вы испортили прекрасный анекдот! Надо было спросить, что самое лучшее в жизни.
Зарыхта молчал. Минуту назад он решил, что выдвинет Барыцкого в заместители. На переговорах Янек выкладывался как мог, снова рвался в бой. А его соперник, инженер Раттингер, предпочитал осторожничать. Год тысяча девятьсот пятьдесят седьмой или пятьдесят восьмой? Как это уже далеко!
«Мерседес» внезапно притормозил, и Зарыхта очнулся. Проезжали оживленный перекресток на окраине Варшавы.
Самое лучшее? Самое важное? Что тогда имел в виду Янек? — призадумался Кароль под влиянием этого то ли сна, то ли воспоминания. Ведь не в плоской шутке глупенькой Мирочки дело. О чем он тогда думал? О молодости? Любви? Работе? Долге? Почему я никогда не спросил его об этом?
Замелькали знакомые улицы, знакомая толпа, знакомые огни светофоров. Собесяк, не спрашивая у Зарыхты адреса, сам назвал его Рысеку приказным тоном. Они пробирались через Свентокшискую, свернули на Маршалковскую. Движенье в центре, как это ни странно, не показалось Зарыхте утомительным. Еще один поворот, и «мерседес» мягко затормозил.
— Мы дома! — весело объявил Собесяк. — Здоровые и невредимые! Не надо ли вам чего-нибудь?
— Мне? — изумился Зарыхта.
