та форма общения, которая не связана с контекстом опыта и деятельности и структура которой уверяет нас: заключенная в скобки обоснованность утверждений, рекомендаций или предупреждений являются особыми предметами дискуссии; участники, темы и степень активности не ограничиваются, за исключением тех моментов, которые имеют непосредственное отношение к проверке обоснованности обсуждаемых утверждений; нет лучшей силы, чем обоснованный аргумент; любые другие мотивы, кроме желания совместно доискаться до истины, исключаются (Habermas, 1975, p. 107–108).
Теоретически мир дискурса, в основе которого также лежит скрытый мир коммуникативных действий, есть «идеальная речевая ситуация», в которой сила или власть не решают, какой аргумент добивается успеха; победу одерживает лучший аргумент. Степень доказательности и аргументации определяет, что считается обоснованным или истинным. Аргументы, которые возникают на основе подобных дискурсов (и с которыми соглашаются участники), истинные (Hesse, 1995). Таким образом, Хабермас признает общепринятую теорию истины (а не подражание [или «истинность»] теории истины [Outhwaite, 1994, p. 41]). Эта истина — часть коммуникации, и ее полное выражение является целью эволюционной теории Хабермаса. Как говорит Мак-Карти: «Идея истины указывает, в конечном счете, на форму взаимодействия, свободную от всех искажающих влияний. „Хорошая и правдивая жизнь“, ставшая целью критической теории, присуща представлениям истины; она прогнозируется в каждом речевом акте» (McCarthy, 1982, p. 308).
Согласие возникает теоретически в дискурсе (и дотеоретически в коммуникативной деятельности), когда взаимодействующими лицами принимаются на обсуждение и признаются четыре типа утверждений обоснованности. Во-первых, дикция говорящего считается понятной, вразумительной. Во-вторых, утверждения, предлагаемые говорящим, истинны; это означает, что говорящий предлагает надежные знания. В-третьих, говорящий правдив (достоверен) и искренен, предлагая утверждения; говорящий надежен. В-четвертых, говорящий может правильно и пристойно произносить подобные утверждения; он или она имеют для этого нормативную базу. Согласие возможно, когда все эти утверждения обоснованности присутствуют и принимаются участниками дискурса; оно разрушается, когда одно или более ставятся под сомнение. Возвращаясь к более ранним пунктам, в современном мире существуют силы, которые искажают этот процесс, предотвращают возникновение согласия и которые следует преодолеть, чтобы прийти к идеальному обществу Хабермаса.
Хотя Хабермас и признан самым выдающимся из мыслителей наших дней, он не одинок в борьбе за развитие критической теории, которая бы наилучшим образом отвечала условиям современной действительности (в качестве примера см. различные очерки Wexler, 1991; Antonio and Kellner, 1994). Кастелс (Castels, 1996b) выступает за необходимость критической теории нового «информационного общества». В качестве иллюстрации этих непрекращающихся усилий мы кратко рассмотрим попытку Келлнера (Kellner, 1989с) создать критическую теорию так называемого «технокапитализма».
Основная посылка, от которой отталкивается Келлнер в построении своей теории, состоит в том, что мы не вступили в постсовременный, или постиндустриальный, век: капитализм продолжает сохранять свое верховное господство, как это было в годы расцвета критической теории. Поэтому Келлнер считает, что основные понятия, позволяющие анализировать капитализм (например, овеществление, отчуждение) вполне уместны и при анализе технокапитализма. Келлнер определяет технокапитализм как
форму капиталистического общества, в котором технические и научные знания, автоматика, компьютеры и передовые технологии играют в производственном процессе роль, аналогичную той, которую играли сила человеческого труда, механизация и станки на более ранних этапах капитализма, но которое порождает также и новые способы социальной организации, формы культуры и повседневной жизни (Kellner, 1989, p. 178).
