Современный нигилизм. Хроника полностью

Эмпирический отзвук этого «нигилистического» состояния «Я» слышится чуть ли не всякий раз, когда Августин говорит о своем собственном «Я». Воспринимая «Я» в бытии божественного «Ты», он повествует об этой драматической истории утраты и отчуждения, которая каждый раз сталкивается с противодействием возрождающейся онтологии: «Я» «в рассеянии и раздробленности [frustatim discissus sum]» и «Я» «потерявшегося во многом [in fine evanui]» («Исповедь», книга II, 1, 1). «Я» – это непрерывный defluxus[74], рассеяние и потеря себя, сползание в ничто, но осознание этого критического состояния «Я», само осознание этого растворения может возникнуть, только когда «Я» собирается в самом себе. Это августинская концепция continentia[75], которая не является моральным переживанием abstinentia[76], воздержания от соблазнов плоти, а, скорее, colligere[77], движением от раздробленности к единству. Это движение никогда не бывает аутогенным[78], оно не возникает само по себе, а возбуждается другим. В «бездне человеческого сознания» «Я» может вспомнить себя, потому что оно воплощает «себя в виде другого» (как точно назвал свое произведение Поль Рикёр[79]).

Но как получается, что «Я» движется к небытию, а потом каждый раз возвращается к бытию, потому что направление сознания меняется на противоположное?

Возможно, это еще одна «назидательная» история (например, о бобровых плотинах)? Является ли это просто повествовательной стратегией, с помощью которой биологическая эволюция ограничивает себя и ограждает от того, что находится за ее пределами?

Прелесть современного нигилизма в том, что мы не можем принять ответ на этот вопрос как должное и мы не можем избавиться от самого вопроса. Редукционизм в каждой своей форме пытается решить проблему «Я», устраняя вопрос и отрицая тот факт, что проблема существует. Но так мы ни на шаг не приближаемся ни к объяснению, ни к пониманию себя. По той простой причине, что «Я» само по себе является проблемой. Проблемой, которая бесконечно возникает каждый раз, когда мы входим в контакт с окружающим миром.

В этом плане меня поразило высказывание психиатра Оливера Сакса, который смотрел на проблему с явно натуралистической точки зрения, тесно связанной с биологическим эволюционизмом. В книге «Река сознания», опубликованной посмертно в 2015 году, Сакс утверждает, что наш мозг не является «жесткой системой», а постоянно подвергается «эмпирическому отбору» в том смысле, что опыт и сознание отвечают за «работу мозга». Опыт может даже повлиять на функции мозга, например, с помощью зрения, что может послужить особенно важным примером при изучении формирования сознания.

В частности, поставленная нейробиологами Фрэнсисом Криком и Кристофом Кохом проблема состоит в том, чтобы на нейронном уровне объяснить непрерывность зрения, которая проявляется в момент восприятия движения, и очертить механизм, следуя которому подобная непрерывность в качестве своего коррелята будет использовать (предполагаемую) непрерывность собственного сознания воспринимающего. Эта гипотеза состоит в том, что сознание строится на серии «кадров», которые воспринимаются нами в разное время (чрезвычайно малое, если предположить, что продолжительность «мгновенного восприятия» составляет что-то вроде «сотни миллисекунд»), а затем «собираются» в рамках кажущегося непрерывным процесса, приблизительной аналогией которому можно назвать кинематографическую технику соединения разных кадров для получения единой последовательности фильма. Короче говоря, сознание состоит из «дискретных моментов», которые в его рамках становятся континуумом; «мы обманываем себя, воображая, будто можем быть пассивными, безучастными наблюдателями. Каждое восприятие, каждая сцена активно оформляются нами»[80].

Личный пример Сакса весьма поучителен: