«Я это пишу, сидя в кафе на Седьмой авеню, глядя на проплывающий мимо мир. Мое внимание стремительно переключается с объекта на объект: мимо проходит девушка в красном платье, мужчина прогуливает смешную собачку, солнце (наконец-то!) выглядывает из-за туч. Есть и другие ощущения, доходящие до сознания сами, без моего участия: рев автомобильного двигателя, запах сигаретного дыма – сквозняк потянул от закурившего соседа. <…> Почему из тысяч возможных восприятий именно эти были мной замечены? <…> Сознание всегда активно и избирательно, заряжено чувствами и смыслами, присущими только нам и никому другому, и именно они определяют наш выбор и переносят в него восприятия. Это не просто Седьмая авеню, это моя Седьмая авеню, отмеченная моей самостью и идентичностью».
В случае с непрерывностью визуального сознания речь идет не о добровольном и сознательном решении, а о позиции наблюдателя. Вот почему мы «режиссеры фильма нашей жизни, но мы и его герои: каждый кадр, каждый момент – это мы, это наш кадр, наш снимок [every frame, every moment is us, is ours]».
И неизбежный вопрос: «Каким образом, – спрашивает Сакс, – мы можем сформировать непрерывный поток сознания, в котором отдельные моменты не расходятся, а соединяются вместе?» Только потому, что каждая наша мысль «принадлежит нам и несет на себе отпечаток этой принадлежности», то есть метку нашего «Я» [as its Self]. Итак, если «само наше существо» состоит из «моментов восприятия [или] простых физиологических моментов», которые лежат «в основе всего остального», то так же верно и то, что они являются не просто моментами восприятия, но и «моментами исключительно личностного свойства» (курсив мой).
Но разве отпечаток личности владельца мыслей, а именно моего собственного «Я», не является признаком того, что очевидный коррелят нейронного механизма на самом деле то, без чего этот самый механизм не мог бы существовать? Короче говоря, в нашем желании описать возникновение «Я» исключительно биологическими причинами мы вечно опаздываем, потому что эти причины сами по себе требуют объяснения, сопутствуют ему и подразумевают его. И разумно предположить, что весь этот аналитический эксперимент нивелирования «Я» до набора нейробиологических функций, наоборот, может представлять собой наиболее сенсационное доказательство его существования.
<p>17. Неоднозначная власть. Техническое лицо нигилизма</p>1. Если бы мы захотели выявить характерные черты современного нигилизма, то нам пришлось бы искать их в техническом устройстве окружающего мира. По сути, так было со времен первой вспышки нигилизма XX века: уже мысли Ницше можно назвать нигилизмом, и притом не «пассивным», а «активным». Только подумайте о кристально чистом, бесстрастном анализе, проведенном таким выдающимся наблюдателем, как Эрнст Юнгер. Начиная с постепенного превращения человека в «рабочего», притом человека не только как социального индивида, но как метафизического человека, а также принимая во внимание механизацию военных конфликтов (уже Первую мировую войну можно назвать войной сырья и технологий), Юнгер почувствовал, что глубочайший смысл нигилизма следует искать не в духовной слабости эпохи декаданса, а в военно-ориентированной системе общества. Не в болезни упадка древних ценностей, а в новом «физическом здоровье», рожденном в утрате окончательного ощущения реальности, больше не имеющей ничего общего с упорядоченной системой.
