Калема происходила из Хамиса — православского городка, захваченного одним из первых в зандусскую кампанию. Шемас был сержантом "человеческого" подразделения — в начале войны их было больше, чем "Медведей". Соотношение изменилось через два месяца войны. Память Шемаса то и дело возвращалась в тот постыдный вечер, когда Хамис пал. Опьяненные властью завоевателей, солдаты крушили городские улицы. А он, вместо того, чтобы остановить их, вместе с ними пил крепкое вино, бил стекла таверн, лавок, домов.
Только раз в нем шевельнулось смущение — один из его солдат выволок из чулана старика-зандуса и принялся пинать его. В Олбаре, откуда сержант был родом, стариков почитали. Проблеск сознания заглушили крики: "Эй, кто полез?! Сарджу первому!" И следом: "Сардж! Сардж! Гляньте, чего Стик надыбал! Вишь, как дрожит! Небось девственница! Ну-ка признавайся, кобылка, ты нетронутая? Идите сюда, сардж, мы ее для вас приберегли!"
У девушки была смуглая кожа, белесые брови, платиновые волосы ниже талии — результат векового смешения кровей смуглых зандусов и светлых славитов. Одну из платиновых прядей Стик намотал на локоть и волочил несчастную за волосы. По щекам пленницы катились слезы. Разорванное платье обнажило маленькую грудь полукровки — в отличие от фигуристых чистокровных зандусок. Голубые глаза загнанного зверька, полные влаги и страха; бесцветные, почти прозрачные ресницы…
Шемас ощутил жалость к девушке, и от этого в его взбудораженной вином крови сильнее взыграло желание. Он не забыл ничего из того проклятого часа, часа насилия и стыда. Стик сорвал с девушки одежду. "Давайте, сардж, вскройте целочку! А мы за вами!"
Пленница даже не сопротивлялась. Только трепетала, как тростинка на ветру, и пронзительно закричала, когда Шемас, первый из насильников, овладел ею. Несколько секунд он смотрел на залитое слезами лицо, на рот, открытый в крике. Не успел он отойти от нее, как Стик бросился на его место. Вокруг нетерпеливо сгрудилось еще полторы дюжины, ожидая свой черед.
Калема кричала и кричала. По сию пору Шемас вскакивал посреди ночи от этих криков. Тогда Калема, та самая Калема, чьей болью он упивался в тот проклятый день, гладила его лоб, целовала его глаза, укутывала его плечи длинными платиновыми волосами, ласково шептала на ухо: "Все хорошо, Шаса. Спи, мой хороший". Она простила его. Но он себя не простил.
На следующее утро он нашел ее, голую и связанную, в том самом чулане, где она и старик надеялись укрыться от завоевателей. Он сунулся туда в поисках спиртного — голова раскалывалась от похмелья. Но он помнил все. Она тоже помнила. Они смотрели друг на друга, Калема стиснула колени, глаза ее наполнились страхом. А его глаза — стыдом. А еще исподволь вновь зрело желание. Он позвал денщика, так же страдавшего похмельем. "Найди одежду и принеси ей". Пока тот искал, Шемас перерезал веревки. "Бурм принесет тебе платье, и ты свободна". Можешь идти куда захочешь. Можешь остаться в этой таверне. В городе сейчас опасно, а мои люди больше пальцем не тронут тебя. Я тебе обещаю".
Тогда он не стал просить у нее прощения. Не смог, да и не видел смысла. Исправить причиненное зло, вычеркнуть из памяти Калемы и своей — невозможно. Вечером он вышиб зубы наглецу Реду, который полез к пленнице, невзирая на распоряжение сержанта. С тех пор Калему не трогали. Она жила в крохотной мансарде на чердаке. Шемас приказал Бурму навесить на дверь мансарды изнутри крепкий замок и отдал ключ Калеме. Он сам носил ей еду.
Еще неделю солдаты бесчинствовали в Хамисе. А затем пришел приказ двигаться дальше на юг. Шемас оставил Калеме припасы и деньги, изрядную долю сержантского жалования. Четыре месяца полк генерала Гудара, к которому был приписан отряд Шемаса, продвигался в авангарде армии к океанскому побережью Зандуса. А затем подоспели "Королевские Медведи".
Численность человеческих подразделений на передовой сократили вчетверо. Их расквартировывали в захваченных селениях Православья, для поддержания порядка и предотвращения бунтов. Шемас, уже в чине лейтенанта, явился к полковнику и попросил назначения в Хамис. Тот неодобрительно покачал головой, но дал приказ отряду сниматься на марш в Хамис.
На подходе к городу Шемас услал конного Бурма наведаться в таверну и проверить, обитает ли кто в мансарде, цел ли еще там замок. Вернувшись, Бурм издали кивнул командиру. Только вот был как-то странно смущен. Шемас не обратил внимания на странную физиономию денщика и ни о чем его не спросил, лишь повел солдат расквартировываться в той же таверне.
Он разгадал смущение Бурма, когда поднялся в мансарду. У Калемы выступал живот, несильно, но заметно. Шемас так растерялся, что не смог вымолвить ни слова, только глядел на этот живот с раскрытым ртом. Он так потешно выглядел, что Калема рассмеялась. Тогда он впервые услышал ее смех. Его точно пригвоздило к раскаленному листу стали. Он растерянно таращился на ее живот, слушал ее смех, чистый и звонкий, и сгорал от стыда, ощущал, как в нем поднимается желание.
