Сожженные мосты полностью

— Я неправильно выразился. Конечно же, он у вас есть. Признаюсь, я удивлен тому, как быстро они вышли на вас, это само по себе — повод для того чтобы задуматься. Но они на вас вышли — и у меня нет другого выхода, кроме того как продолжать игру. Вместе с вами, граф.

— Я не давал согласия ни на какие игры.

— Давали, граф, давали… Вы просто не поняли этого — но согласие дали. В нашем деле вход — рубль, выход… а выхода то и нету. Вы же понимаете все…

— Что, например.

— Например — про графиню Елену. Я рад, что у вас развиваются отношения. Но она по-прежнему настроена бунташно и готова на любые безумства.

В принципе, то что происходило сейчас — это было ни что иное, как вербовка агента, ее завершающий этап. Про это написано целые тома научной литературы — которые нельзя купить на полках — этому учат в полицейских академиях, вербовка — высшая форма что полицейской, что разведывательной работы. И полковник Збаражский был ее подлинным асом, если у его коллег значительная часть агентурной сети представляла собой просто фикцию, чтобы списывать деньги их полицейского рептильного[207] фонда — то у Збаражского сеть была действующей. На полном ходу.

Но кое в чем Збаражский просчитался. Он был профессионалом, завербовавшим за свою жизнь больше двух сотен человек — но среди них аристократов было, всего двое и то — из первого поколения. Как и все профессионалы полковник был чуточку самоуверен, да и время его поджимало — а потому он пошел в атаку раньше, чем как следует присмотрелся к своему потенциальному агенту, чем посмотрел на его реакцию в различных жизненных ситуациях. Его небрежение в этом вопросе можно было бы оправдать спешкой — но в таком деле оправданий быть не может вообще. Он считал, что все люди одинаковы и предел прочности каждого — не слишком отличается от других. Но так можно было считать только тогда, когда ты не рос в семье высокопоставленного польского офицера. Более того — польского офицера, сознательно принявшего решение присягнуть Государю всея Руси и тем самым поставить себя и свою семью против подавляющего большинства поляков. Более того — в семье польской шляхты, в роду из которого вышло немало знатных гусар и воевод. А граф Ежи был как раз из такой семьи. Он моментально понял, куда клонит Збаражский — и холодная ярость поселилась в его душе. Эта ярость на шантажные намеки, на грязь, в которую его пытались затащить. Но он эту ярость — никак не показал, он просто принял решение.

— Что вам нужно от меня? — спросил он, выдерживая тон.

— Помилуйте… я вовсе не предлагаю вам лечь в постель с этим содомитом или даже строить с ним дружеские отношения. Не желаете — ваше право. Я бы только просил вас посетить то мероприятие, на которое вас позвали.

— А потом — донести?

Збаражский скривился.

— У вас удивительно острый язык, сударь.

— Я называю вещи своими именами. Только и всего.

— Сударь. Вы аристократ и служите Государю Императору. Вы помните, слова клятвы, которую приносили на верность Императору? Ну, повторяйте за мной!

… о ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися…

— Я помню присягу! — с вызовом сказал Комаровский.

— Не вижу!

Збаражский внезапно сменил тон. Это называлось «маятник». Кто-то наивно считал, что маятник — это техника стрельбы, но на самом деле это была техника работы с агентурой, с подозреваемыми, с обвиняемыми. Качать из крайности в крайность.

— Сударь, я прекрасно понимаю ваши сомнения. И прекрасно понимаю, о чем прошу. Для любого нормального человека вашего возраста служба — это открытое противостояние силам зла, открытая борьба. Но есть еще и тайное зло — оно во много раз опаснее. Представьте, что было бы — если бы вы не остановили графиню. Елену тогда под мостом, не удержали от гибельного шага. Представили?

Граф представил. Содрогнулся. Он всецело поддерживал смертную казнь для террористов — но не мог представить в петле Елену. А ведь это может случиться — если он не вытащит ее из гнилого болота!

— Представьте себе, что вы сражаетесь — а кто-то бьет вам кинжалом в спину. Представьте себе, что это будет такой вот растленный содомит как Ковальчек. Представьте себе, сколько бед он может наделать, если мы его не остановим. Увы, в нашей стране не законы военного времени, мы не можем его просто взять — и расстрелять. Кто-то должен изобличить его, показать всем его гнилую содомитскую сущность. Кто-то должен спасти Елену и таких как она — детей по сути — от растления которое готовят им ковальчеки, растления сексуального, политического, морального.

— Почему бы просто не арестовать его за содомию?

— Арестовать за содомию? И чего мы добьемся? Ну, высечем мы его — он просто станет героем дня, только и всего. Посидит и выйдет, пять лет не срок. Может, он даже удовольствие получит от того что его розгами хлещут, среди содомитов есть и такие. Завязанная на него сеть поймет, что она в опасности и заляжет на дно. Во и все что будет.

— Елена не должна пострадать в любом случае.