Сожженные мосты полностью

…русист, который в укрытии у апельсиновой роши сидит, ты слышишь меня!? Клянусь Аллахом, я Ахмед, приду и сам отрежу тебе голову! Клянусь Аллахом, я никого не оставлю в живых, ни тебя самого ни твоих выродков, понял меня!?

…да пошел ты, муслим недобитый! Трусы сначала надень!

…Всем Медведям отойти на рубеж два, всем Медведям отойти на рубеж два! По отходу доложить потери и боекомплект, как поняли, прием!

…Алим! Алим!

…Алим шахидом стал!

…Я Медведь — главный, всем Медведям доложить остатки термобарических и осколочных боеприпасов. Пункт боепитания развернут на отметке сто восемнадцать, через час он будет перенесен, как поняли, прием!

…Главный, я Волк — три! Колонна попала под удар, наступать не могу!

…мы залегли у деревни, нас обстреливают! Из деревни по нам ведется огонь, там, в домах засели кяффиры и жиды!

…Во имя Аллаха, вперед!

…никого в живых не оставлять!

…группам, работающим восточнее линии два приказ отступать на северо-восток. Повторяю, группам, работающим восточнее линии два приказ отступать на север-восток. При отступлении соблюдать радиомолчание, противник слушает частоту.

Ничего интересного из обмена атаман не почерпнул кроме последнего — всем группам, действующим восточнее линии два отступать на северо-восток. Линия два — это большой, выложенный бетоном оросительный канал, семью километрами севернее от них. Значит, линию один удержать уже невозможно, и оборона будет строиться по этому каналу. Потом, скорее всего, придется опаять отступать.

Атаману было непонятно — почему Россия не оказывает им помощь, почему здесь нет подкреплений, почему они вынуждены сдерживать всю эту озверелую орду теми силами, которые у них есть. Или ядерный взрыв в Бендер-Аббасе уничтожил все, что создавалось десятилетиями? Неужели новый император трусит? Вчера из-за этого состоялась драка между казаками и десантниками, казаки обвинили императора в трусости, а десантники, особо не разбираясь, пошли бить морды.

Но если даже Россия и бросила их — пока жив будет хоть один человек, они будут сражаться. Потому что это их земля, и они с нее никуда не уйдут.

Но, прежде всего — ему надо добраться до пункта обороны здесь, на линии один, и при этом, чтобы его не убили.

Атаман хотел было уже вылезти из вонючей лужи и ползти дальше — но нарастающий рев мотора заставил его оставаться на месте. Про себя он решил, что если надо будет — он нырнет в эту вонючую жижу с головой или прикинется мертвым.

Автомобиль остановился совсем недалеко, гортанный голос, выкрикивающий команды, был слышен даже через равномерное бухтение крупнокалиберного пулемета.

Серков решился вылезти на самый край воронки. Примерно в двадцати шагах от него остановился легкий грузовик, в кузове его было нечто, напоминающее безоткатное орудие Б10. Двое заряжали его, верней один заряжал, один прямо во время заряжания пытался навести. Еще один командовал, а последний сидел за рулем, машина были римская, Унимог, старый — она и машина, они и трактор. Хорошая машина, в общем.

Закончив заряжать, один из террористов прицелился, второй поднял руку, готовясь дать отмашку. Прицелился и атаман.

— Аллах Акбар!

Серков четырежды, раз за разом выстрелил одиночными.

Воистину Акбар…

Оскальзываясь на размокшей земле, атаман побежал вперед к машине. Один из этих, тот, кто командовал, в незнакомой военной форме был еще жив, на губах лопались кровавые пузыри, а сам он пытался выдернуть чеку из гранаты. Атаман выстрелил еще раз.

По нему никто не стрелял — эти не успели выстрелить по зданию, иначе бы грузовик уже пытались нащупать из крупнокалиберного. Атаман взялся за рацию, настроился на рабочую частоту, на которой работали ополченцы.

— Вызываю шестого, вызываю шестого — сказал он.

— Киш мир тохес[760], — раздалось в ответ по связи.

— Смотри на север и не стреляй.