Нож срезал лиану, протянувшуюся над дорогой, и замер. Где-то впереди послышался звук – навстречу Бену по гравию ехала машина. Пот заливал ему глаза. Он вслушивался. Гости? Вряд ли, хотя после двух недель изоляции мысль выглядела привлекательной. Вероятнее – кто-то ошибся поворотом. Бен выпрямился и сгибом руки смахнул пот с глаз. Звук приближался, никаких сомнений – автомобиль, слышно было, как ветки царапают его бока. Бен опустил руку и, открыв глаза, обнаружил, что все вокруг – сплошное размытое зеленое пятно и лишь смутная черная тень, миновав поворот, ползет вперед, хрустя щебенкой. Затем тень остановилась, в каких-то десяти футах от него. Бен слышал только звук работающего вхолостую мотора. Он точно узнал, что перед ним, даже утратив способность ясно видеть, – просто по инстинктивной реакции тела на звук.
Это обман, сказал себе Бен, галлюцинация, и если как следует протереть глаза и отдышаться, то все исчезнет, и звук тоже.
Он бросил нож, стянул перчатки и надавил пальцами на глаза. Ничего этого нет. Он точно знает. Этого просто не существует, по крайней мере вне его детских и вздорно-жутких кошмаров.
Бен открыл глаза. Он был там. Такой четкий, такой осязаемо настоящий, раздвинувший собой ветки. Бен мог протянуть руку и потрогать и лимузин, и шофера за тонированным стеклом.
Его там нет, повторил он себе. Если это его внутренний ребенок вытащил картину из кошмаров, тогда логично к нему и обратиться: «Лимузина тут нет, а если чего-то нет в реальности, значит и увидеть это нельзя». Потом взять нож и продолжить рубить ветки.
Так он и поступил – принялся расчищать заросли спиной к автомобилю, стараясь не слышать этот монотонный пульсирующий звук.
Бен работал все быстрее, приближаясь к источнику шума и вытесняя его из головы, пока не почувствовал, как бампер уперся ему в бедро.
Периодические приступы головокружения – просто следствие перегрева на солнце. Вот и все. Вчера, к примеру, она добрых три часа трудилась над картиной на незатененном участке газона, и это, как выяснилось, было глупо с ее стороны, пусть оттуда и открывался самый прелестный вид на летний павильон. А что до боли в ногах (нет, она не станет превращаться в вечно жалующуюся старуху), так вряд ли можно рассчитывать на то, что ей под силу угнаться за Дэвидом, способным во время их ежедневных прогулок без устали скакать и бегать. Она ложилась передохнуть днем (для тети Элизабет это нововведение) просто потому, что уставала, и это была здоровая усталость от наполненных дней: она занималась живописью, исследовала окрестности с Дэвидом и без него (по-прежнему избегая территории возле бассейна из-за дурных воспоминаний), читала, писала письма, время от времени помогала Мэриан по хозяйству (ей доставались всякие шикарные дела – начищать серебро или составлять букеты из роз и полевых цветов в вазах, которые потом куда-то исчезали).
Боли и утомление, которыми она никогда никого не донимала, парадоксальным образом свидетельствовали о физической и ментальной бодрости. Единственное, что она от них не скрыла, помимо дневного сна, – это изменение пропорций в шестичасовом мартини с Беном: теперь четверть водки, три четверти мартини и очень много льда.
Сегодня утром вылезти из кровати оказалось той еще задачкой, а после завтрака хотелось только вернуться в свою комнату и с часик просто полежать, не закрывая глаз. Она поборола искушение и вместо этого провела утро на террасе, читая биографию Ланы Тёрнер[32] (если бы Бен не уехал расчищать дорогу, ей бы пришлось продолжать рекомендованный им «Женский портрет»[33], но сейчас Лана казалась куда менее трудной и более пикантной).
Поскольку Бен не вернулся к обеду, а Мэриан, как всегда, была чем-то где-то занята, тетя Элизабет быстренько перекусила вместе с Дэвидом на кухне и сразу же вернулась к себе, использовав подъемник на лестнице, как это вошло у нее в привычку в последние три-четыре дня. Но как только она закрыла за собой дверь, мысль о том, чтобы прилечь и, возможно, проспать все послеполуденные часы, вдруг представилась ей неприятно старушечьей, намекающей на слабость и потворство своим прихотям. Она вновь открыла дверь и оглядела комнату в поисках какого-нибудь дела. Вот письмо, на которое нужно ответить, вот дневник (не писала много дней) – и то и другое требует больше задора, чем у нее сейчас найдется. А вот на стуле законченная акварель – «L’Été». Как только она увидела ее, так сразу почему-то подумала о миссис Аллардайс.
