Итак, праздничный обед. Для Буратины ещё и прощальный, он отбывает сегодня шестичасовым поездом. Уезжает и Маздон. В общем, разъезд идёт вовсю, только успевай подавать кареты. Нам тоже осталось чуть-чуть. Ещё один херсонесский вечер, ещё одно херсонесское утро…
Идти никуда не тянет, дел нет и в помине, остаётся одно — лежать, закинув руки за голову, и время от времени истреблять наш изрядно уменьшившийся запас «Ватры». Впрочем, эту идею осуществляем лишь мы с Борисом — Света отправилась в Себасту, Буратино с угрюмым видом пакует вещи, а Лука, неугомонная душа, куда-то унёсся. Вскоре, однако, он появляется вновь и уже с несколько поднадоевшей интонацией заявляет, что уезжает вместе с Буратиной. И что ноги его тут не будет! И ничто не заставит его переночевать здесь ещё целую ночь…
Дело ясное, опять обидели тюленя! Тут же выясняется, кто и как. Это и вправду обидно, и даже очень. Мадам Сенаторша вкупе со своим ясновельможным супругом и августейшим Гнусом обсуждали очередной аморальный выверт Луки. Оказывается, наш тюлень, потеряв не только моральный, но и всякий прочий облик, не дожидаясь даже своего переезда в Южно-Сахалинск, уже третью ночь ночует у Светы на Древней. И не стесняется, развратник!
…Бросил жену, бросил детей, бросил семью, бросил Родину. Анафема, свечу вниз, из церкви вон…
Лука не просто зол до чёртиков, он ещё и напуган. Шутки шутками, но эта компания хорошо знакома с его уважаемой супругой, а мадам Гусеница уже не первый год подозрительно косится на вояжи Луки в Хергород.
Сейчас тюленя успокаивать бессмысленно. Пусть развеется! А потом можно и обсудить, кому это Лука здесь мешает — самому ли Гнусу, Сенаторше или кому-нибудь попроще. В коллективное помешательство я не верю — даже в Хергороде. Кое-кто ещё год назад обещал выжить тюленя из экспедиции. Как выяснилось, это не так сложно.
…Но всё-таки странная мысль вновь и вновь приходит на ум. Херсонес сам решает, кого пускать, кого нет. Чем-то наш тюлень пришёлся не ко двору этим древним развалинам. Не тем ли, что отказался взять кирку? Мёртвый город ревнив…
Прощаемся с Буратиной. Он в кратких, но сильных выражениях доносит до нас всё, что думает о Херсонесе, его нравах, его женщинах — и о нас в особенности. Фраза о ноге, которая больше не ступит, не произносится, но, само собой, подразумевается. Извини, Буратино, деревянненький ты наш, жаль, что так вышло. Не сошлись вы с Херсонесом! То ли ты его не понял, то ли он тебя…
…Катись, бревно, плыви, бревно, уносись, бревно, по морю Чёрному, по морю Белому, подальше, подальше, подальше…
Обнимаемся с Маздоном. Наш фотограф долго перечисляет свои болячки, козни проклятых коммунистов и лавочников, а также всю степень неуважения, проявленную к нему в этом сезоне. Фраза по поводу ноги воспроизводится в полный голос, но в данном случае она носит ритуальный характер, ибо звучит каждый год. Столь же ритуально звучат персональные проклятия в наш с Борисом адрес с поминанием тушёнки, сгущёнки, комнаты с кондиционером. Ведьмы Манон и похода на Мангуп, куда Маздона не взяли.
Ко всему этому добавляется, что он ждёт нас послезавтра после трёх в лаборатории, что чай (само собой, с мятой) будет заварен, а фотографии напечатаны. Ежели, конечно, за время его отсутствия проклятые коммунисты не похитили запасы фиксажа.
Будь здоров, Маздон!
…Коммунисты пр-р-р-роклятые!!!
Ну вот, Борис, одни мы, считай, остались… Нет, Лука, конечно, не уедет, у меня такое чувство, что его совсем не тянет домой. Конечно, Гусеница — дама грозная, но что-то мне шепчет…
…Не сдавайся, Лука, не сдавайся, тюлень, покажи им всем, натяни им нос, сверни им кукиш. Гусары не сдаются..
