— Ты… — начинает говорить она, но затем слегка качает головой и отказывается от вопроса. — Ты бы не захотел пойти со мной.
— Нет, все равно спасибо.
Однако она не уходит, и у меня появляется знакомое ощущение замирания в животе, которое я испытываю перед большинством нравоучительных лекций.
Мама упирает руки в бока, как будто меня вот-вот посадят под домашний арест.
— Я видела, как вы с Элизой разговаривали.
— Мы наверстывали упущенное.
Она хмыкнула, и нотка в ее голосе указывает на то, что она услышала меня, но не уверена, что на этом все.
Я уже более десяти лет являюсь полноценным взрослым человеком, но, почему-то, все еще чувствую себя подростком, когда она так делает. Внезапно возникает ощущение, что я так и не повзрослел, не съехал и не разобрался в жизни, я просто ребенок, которого ей нужно научить, как вести себя в этом мире.
Сохраняю и закрываю программу редактирования, чтобы уделить все внимание матери, делая глубокий, недостаточно успокаивающий вдох. Я хочу поговорить, как разумные взрослые люди, которые могут уважать друг друга. И не собираюсь обращаться с ней, как с тираном, который хочет управлять мной на микроуровне, и, надеюсь, моя мать притворится, что считает меня дееспособным взрослым человеком.
— Послушай, из уважения к Элизе и к тому неудобному положению, в которое мы ее поставили, я не хочу продолжать говорить об этом.
Она качает головой.
— Дело не в этом. Я просто… ты знаешь, тебе не следует приближаться к ней. Особенно, когда полнолуние так близко. Твои братья понимают это, не знаю, почему тебе так трудно смириться с этой мыслью.
Думаю, моя мать просто намекнула, что я шлюха, но это не то, с чем мне стоит связываться.
Я стараюсь не закатывать глаза.
— Чего ты боишься? Что я сбегу с человеком? Разрушу свадьбу Логана своей драмой?
— Койоты, — холодно отвечает она, удерживая меня взглядом. — Люди страдают, включая тебя. Как бы тебе ни было трудно в это поверить.
Она не хочет видеть, как я становлюсь диким. Знаю, это означает, что она беспокоится о моей безопасности, моем здравомыслии, моем благополучии. Но трудно почувствовать теплоту в этих эмоциях-переживаниях. Знаю, как легко это становится инструментом контроля.
Я встречаюсь с ней взглядом, закрывая ноутбук.
— За исключением того, что я был в другом мире, вдали от своей стаи. Я прожил годы без нее. Я не стал диким.
— А ты уверен? Здесь не было никаких нападений животных, пока ты не появился… снова, — говорит она ужасно тихим и полным эмоций голосом.
Ее слова вселяют в меня некоторый страх, и я пытаюсь это скрыть.
— Знаешь, вокруг тебя бегает множество других койотов. Хотя быть ребенком-разочарованием очень весело, думаю, может быть, ты могла бы ненадолго предоставить эту честь кому-то другому, — отвечаю я, борясь с желанием зарычать и огрызнуться.
— Твои братья, Лора, все остались здесь. Они используют подвал пивоварни во время полнолуния, вместо того чтобы полагаться на волю случая. Узы стаи обеспечивают их безопасность.
Ее взгляд суров. Она так убеждена, что это единственный способ позаботиться о своих детях.
Я вздыхаю и делаю шаг назад. Точно такой же разговор у нас был десять лет назад, когда она умоляла меня не уезжать, а затем, пару лет спустя, когда она и слышать не хотела о том, чтобы я привел домой девушку, с которой познакомился и хотел представить им всем. Разговор, который у нас был еще миллион раз, когда я женился на Элизе.
Хотел бы я быть удивлен, что время ничуть не изменило ее позицию по этому поводу.
Я прикусываю губу. Уверен, она была бы вне себя от радости, узнав, что я нашел свою пару где-то в этом городе. Но я не совсем готов рассказать, откуда я это знаю, пока точно не выясню, кто она.
Сказать ей — значит уступить. Я годами придерживался этой упрямой позиции, будто знаю, что для меня лучше, и изгнание стало ценой, которую я заплатил. Доставлять ей удовольствие признанием, что она права, — не то, что я готов сделать.
Дело в том, что мне сейчас наплевать на поиски моей истинной пары. Не тогда, когда Элиза дома.
Я отворачиваюсь, и ее слова долетают мне в спину.
— Имея пару-волка, ты будешь в безопасности…
— Мам. Прекрати. Мы просто ходим по кругу.
Она отступает и позволяет мне уйти, но тихо говорит:
— Замолвлю за тебя словечко перед преподобным Майклом.
Я скрежещу зубами, но ничего не говорю. Так обычно заканчивались все наши прошлые ссоры, пока я на какое-то время почти полностью не перестал разговаривать со своей семьей. Она всегда ставила свечи от моего имени в приходе и давала мне знать об этом. Возможно, таков ее способ сказать, что она все еще заботится обо мне, но это скорее похоже на злой розыгрыш.
Я больше не верю в церковь, в святое писание, ни во что из этого. Было трудно разделить семью, себя и своего волка.
Я присутствовал на многих мессах, но ни разу не было какой-то конкретной проповеди о том, что такое пара. Конечно, церковь особо подчеркивала таинство брака, важность рождения детей в этом браке и воспитания их в учении церкви. Я не знаю, почему мне потребовалось двадцать пять лет, чтобы понять, насколько культово это звучит.