Вера соединяла наши волчьи половины своими посланиями, убедив нас в необходимости создания сильной стаи.
Но я уже много лет работал за пределами этой паутины. Я знал, что чтение «Аве Мария» не избавляет от излишнего беспокойства, вызванного полнолунием, но бег избавляет. Возможно, понятие «пара», существовало не только в контексте Бога и религии. Возможно, оно могло бы существовать само по себе.
Ноги автоматически несут меня обратно в мою старую комнату, мышечная память примерно такая же старая, как и я сам. В коридоре наверху темно, я чувствую себя неживым, когда пробираюсь по нему, и чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, когда понимаю, что Элиза стоит там, в темноте.
В этом доме нет ни одной комнаты, которая была бы защищена от нее? Я этого не переживу.
— Срань господня, — пищит она, отступая на шаг, прижимая к груди охапку тарелок. Они звенят друг о друга, но ее сердцебиение звучит громче, опасно ускоряясь.
От этого у меня тоже учащается пульс. Не то чтобы я не мог слышать ее раньше, но не думаю, что когда-либо был так остро настроен на нее. Это всегда было просто на заднем плане.
Рядом с ней все мои чувства обостряются. Точно так же, как я слышу энтузиазм в шагах братьев, когда они спускаются по лестнице, или раздражение в тихой, уверенной походке матери, я узнаю, в каком настроении Элиза, просто по дыханию. От нее исходит опьяняющий жар, тот самый, который ощущается в горле после глотка виски.
Прямо сейчас я чувствую исходящий от нее запах тревоги. Это напоминает, как я попробовал ложку ванильного экстракта и обнаружил, что его вкус — чистый алкоголь, отвергающий теплоту его сущности.
Очевидно, что она все еще думает об инциденте на кухне. Ее щеки вспыхивают, когда она встречается со мной взглядом, и она снова быстро опускает глаза.
— Ты напугал меня.
— Извини. Не думал, что здесь кто-то будет.
Я вздыхаю, готовый просто уйти и забыть все это. Но чувствую, что мне нужно продолжать извиняться.
— Эм, раньше, на кухне…
— Нам не нужно говорить об этом, — она быстро обрывает меня.
Я киваю и засовываю руки в карманы. Верно.
Смотрю на бледную луну, начинающую восходить в вечернем небе, чувствуя, как ее присутствие начинает воспламенять мою кровь, пробуждая волка. Я сглатываю и отступаю от Элизы на шаг.
— Может быть, тебе включить свет? — спрашиваю, оглядываясь.
Моя рука нащупывает выключатель. Но настенные бра не включаются, когда я щелкаю по нему.
— Я пробовала. Думаю, лампочки перегорели некоторое время назад, — вздыхает она, прежде чем ее взгляд возвращается к стене, на которую она смотрела раньше.
Там полно семейных фотографий, и, в отличие от нижнего этажа, на нескольких все еще изображены я с братьями. У всех нас детские личики, разные состояния детской неуклюжести и бесконечное количество коленок в пятнах от травы.
Все рамки покрыты толстым слоем пыли, они установлены так, чтобы прослеживать семейную родословную по мере продвижения по коридору. Фотографии мамы и папы в молодости, фотографии моих братьев и меня, играющих в грязи сменяются теми, на которых каждый из нас — младенец у мамы на руках, а дальше та, где они с папой стоят на ступенях церкви, в день свадьбы.
Я подхожу к тому месту, где только что стояла Элиза и смотрела на меня. Там есть несколько фотографий мамы, которой едва исполнилось девятнадцать, стоящей со своей старшей сестрой перед множеством чемоданов. Сильное сходство между ними видно даже на нечетком кадре одноразовой камеры, на которую они были сняты.
Я могу только представить, что творится в голове Элизы. Она была единственным ребенком в семье, и ее родители быстро развелись. Глядя на наши фотографии, она, вероятно, видит такую большую счастливую семью, о какой всегда мечтала для себя.
— Полагаю, самое приятное в свадьбах то, что они превращаются в маленькие семейные встречи, — говорит Элиза, кивая им с задумчивым вздохом и лицом, полным неуместной ностальгии. — Какая из себя сестра Дианны?
— Не знаю.
Она хмурит брови, когда смотрит на меня. Я ненавижу разочаровывать ее в ее фантазиях о том, что семья может быть суммой счастливых снимков. О том, что счастливые семьи могут существовать.
— Это не мама Лоры?
— Нет, мама Лоры — тетя Дженни, она со стороны моего отца. Возможно, ты увидишь ее на свадьбе. На фотографии моя тетя Даниэль. Она умерла до моего рождения, — говорю я. — Мы не часто говорим об этом.
Складка между ее бровями становится глубже.
— О. Мне жаль.
— Все в порядке. Ты не могла знать.
Я могу сказать, что она хочет знать всю историю, но не желает спрашивать.
Это всего лишь одна из многих вещей, о которых я не могу рассказать ей всю правду, даже те фрагменты, которые знаю. Я собрал некоторые подробности от других членов семьи, маленькие кусочки, которые почему-то были самыми важными.