Спаси нас, доктор Достойевски! полностью

Теперь я возвращаюсь к реалисту Достоевскому и модернисту Джойсу. У Вадима была своя теория превосходства русской литературы над западной: модернисты и декаденты, то есть западные писатели двадцатого века, якобы шли от внешнего к внутреннему (единоличному), а русские писатели всегда шли от внутреннего в внешнему (общинности, соборности). Это что-то вроде как звук извне раковины внутрь ее и наоборот (мне всегда представлялся такой образ, когда Вадим говорил). Вот вам весь Вадим тут. На первый взгляд, смешной и поверхностный передерг в угоду идеологии, но, если вдуматься, своеобразная целостность (я ведь говорил, что Вадим не выносил жизни без общества, чтобы не на людях). И вот что выходило: выслушаешь Вадима, подумаешь с неодобрительным протестом, что он передергивает и что он поверхностен, а тем не менее образ останется в тебе, и ты останешься под его впечатлением. И отсюда к Достоевскому, у которого действительно все с таким напряжением происходит на людях, вот, даже двери постоянно распахнуты (эту деталь Вадим с торжеством приводил из Бахтина, а я никогда не проверял, правильно ли). Так что тут опять выходило ощущение какой-то внутренней цельности этого человека и ощущение «правильного» понимания им Достоевского – то есть выходило влияние. Вадимова трактовка Достоевского была, по сути дела, доведенная до националистической крайности трактовка русской идеалистической мысли. Теперь, когда мы знали, чем все кончилось, разумеется, Достоевского с его «Бесами» можно было с полным правом объявить пророком, поставить на пьедестал и превратить в монумент. Никаких сомнений и колебаний, ничего от толстовского определения «он был весь борьба» – усомниться в монументе было бы непростительной ересью, но никто и не думал сомневаться. Мы, шестидесятники, жили в короткий период времени, когда нам все было безоблачно ясно – и про советскую власть, и про судьбу России, и про то, насколько мы больше разбираемся в судьбах мира, чем наивный и погрязший в материализме либеральный Запад (оттого шестидесятники так обанкротились в годы перестройки). Мы смеялись и презирали западное понимание Достоевского, как исследователя человеческой психики, потому что трепетно принимали формулу из «Братьев Карамазовых», что душа человека – это поле битвы между Добром и Злом (Добро и Зло были для нас, экзальтированных открывателей русской религиозной мысли, более объективными реалиями, чем даже душа человека). И опять на фоне этой новообращенческой религиозной вспышки характерен Вадим. Когда мы познакомились, он мне много говорил о «прекрасном» (любимое слово Вадима) писателе Битове, о том, что он должен нас свести, и о том, что Битов религиозный человек. «Понимаешь, – говорил он своей междупрочимной скороговоркой, какой наговаривал тебе на ухо самые существенные вещи, – я лично не религиозен, я не могу верить, но Битов в самом деле по-настоящему религиозный человек». И несомненная импликация была: Битов потому такой прекрасный писатель, что верит в Бога. Сам же Вадим подчеркнуто отгораживался от надвигающегося религиозного бума, и если говорил о нем со значительным ударением, то именно как идеологический человек, остро чувствующий ноту момента истории. (Тут он, впрочем, ошибался: этот бум отнюдь не подарил России букет «прекрасных» писателей, и такие действительно прекрасные писатели, как Горенштейн, Вениамин Ерофеев, Петрушевская и Евгений Харитонов возникли совсем помимо него.)

Но все-таки еще раз возвращаюсь к Достоевскому и Вадиму, сосредоточиваясь на «Записках из подполья», поскольку Вадим на них особенно опирался – как в отношении идеи падения, так и в отношении отповеди позитивизму и рационализму. Пророческие «Бесы» несли в себе конкретных персонажей, предвосхищавших психологическую суть большевизма, но «Записки» задолго до того выходили на бой с рационализмом, который, по нашему понятию, породил марксизм и потом большевизм, и заодно был смертельным врагом религии. Вадим превозносил иррациональное в человеке, а так как религиозность тоже иррациональна в своем первом импульсе, то новообращенным телятам в их запале казалось, что здесь все симпатично соединяется.