Идея эмиграции начинала ощущаться, впрочем, по всей стране, и сразу проявлялось то ее беспокойное качество, что она не просто разделяла людей на две противостоящие группы, но и разделяла людей внутри них самих, противопоставляя разум чувству, мысль – ощущениям и привычкам сердца. И опять следует сказать: разделяла покой и движение, указывая, насколько покой привычней и естественней для природы человека, по крайней мере, советского человека. Указывала, насколько всякое движение, эмиграция в том числе, есть процесс противоестественный, то есть противоприродный, даже, может быть, антифизический, какая уж тут естественность. Эмигрировал ли кто-нибудь просто так, как бегут в соседнюю булочную за белым батоном? Хотя даже в случае белого батона, давайте припомним. Вот вы выбегаете из своего подъезда и сразу нырком в соседний подъезд, где булочная, предвкушая вкус булки импортной муки. Ан нет, на полках только кирпичики черного. Но дома-то хлеба совсем нет, да и занять в этот момент не у кого, так уж ладно, покупаете черный – вот вам пример привычного действия по естественности инерции. Другой вариант, куда более неестественный: сесть в автобус и проехать три остановки до другой булочной… а если там тоже нет? Тогда, чертыхаясь, в следующую, коль все равно пустились в путешествие… Но ведь это может разбить день, то есть настроение на целый день! Ведь тут, кроме прочего, в-ы-б-о-р! Когда вы выбираете пройти к автобусной остановке, то сразу ощущаете, что состояние вашей психики меняется, а когда садитесь в автобус, то в ней и вовсе что-то отсыхает, а что-то нарождается совершенно новое. Вы чувствуете, что лишились какой-то части души, но не протестуете, а, как говорится, «по-мужски» поджимаете губы. Если бы вы вместо того, чтобы сесть в автобус, подхватили бы кирпичик черного и вернулись домой читать диалоги Платона, вы не поступились бы ни малейшей частью богатства своего «я», проплыв, проскользнув сквозь неудобства внешней жизни совершенно по инерции, как оно того и заслуживает. И не поступились бы Платоном, который учит презирать материальное и почитать духовное. Но коль скоро вы сели в автобус, то вас охватывает скрытое ожесточение, от которого не так легко избавиться. Возвращаясь домой, вы отнюдь не возвращаетесь к Платону, как Одиссей к Пенелопе. Может быть, вам неловко перед учителем, может быть, вы испытываете чувство вины, что проявили непоследовательность, не выдержали даже такого скромного испытания – как бы то ни было, из души вашей исчезает благовейная музыка, которая необходима при чтении подобных книг. Вы скуксились, что уж говорить, не стоит запираться. Что Платон говорит по поводу батонов и троллейбусных поездок? A-а, понятно… Но почему ему следует доверять? Ишь, как ловко, будто в шахматной партии, он расставляет вопросы и ответы, а только что же между вопросами и ответами-то, в темных провалах между ними? Не там ли таится самое существенное, касающееся жизни, по крайней мере, жизни наподобие нашей?
Вот как начинаете вы рассуждать. Как истинно российский человек вы теперь желаете укусить руку, которая пытается накормить вас духовной пищей, то есть, как моська, вы взъяриваетесь на слона. И при том по истинно русской манере вы обреченно уверены, что, нападая на Учителя, вы покусились на Свет и Добро, а коли так, значит – смертный грех, а коли так, то вам теперь и море по колено. И то сказать (по рассуждению человека, которому теперь море по колено): секрет винной сладкости догм не в том ли состоит, что пусть на словах они за маленького человека, на деле же они коронуют на царствие большую, как монумент, личность? Догмы взращивают нас в иных масштабах, и, лежа в детской кроватке, мы, вместо того чтобы бессмысленно теребить определенный отросток, учимся выпевать «Взвейтесь соколы орлами» или «Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка». А уж потом, шагая семимильными (если комплекция позволяет), в один прекрасный день оказываемся на вершине горы, голова поверх облаков, между тем как внизу стада людей, муравьиный рой. Секретарем обкома партии, директором пищеторга, начальником стройки, членом Политбюро, патриархом всея, Солженицыным… Короче, Соколом или Буревестником. Однако, если комплекция не та у вас (как в анекдоте про еврейчика, у которого «от такой питании» вместо ожидаемого баса писклявый фальцет), то вы понимаете, что маленький человек есть всего только парадокс природы, даже если его нужно жалеть и лелеять. Поэтому можно еще сказать, что первый шаг к эмиграции – это бунт против «главного» от имени парадокса. Чтобы осознать себя парадоксом, вы должны потерять уважение к главному, например, чтобы эмигрировать, вы должны ожесточиться против своей страны. И в том и другом случае вы должны подпрыгнуть и повиснуть в воздухе, не ощущая никакой поддержки под ногами, верней, решив, будто способны опираться отныне только на собственное разумение.