Гарику все это представлялось сценой из О’Генри, но сцена была из жизни. Магазинчик был из тех, что сегодня есть, а завтра нет. Вот и надпись на стекле: «Окончательная распродажа в связи с потерей арендного договора на помещение», стандартный трюк, который, по мнению Гарика, нужно разоблачать презрительным смехом, обходя магазин за квартал. Но на деле никто не смеется, никто не обходит, в магазине толпятся покупатели, значит, все нормально, значит, он, Гарик, ненормален.
– …Но я просил «Панасоник»… Вон там, на витрине… Я думал, что… Нельзя ли… – бормочет Гарик, стоя, наконец, в магазинчике на Четырнадцатой улице (сюда ходят покупать технику эмигранты).
Продавец разражается скороговоркой с испанским акцентом. Кажется, он говорит, что тот магнитофон работает на других, более дорогих кассетах, и Гарику это не подойдет. Он прав, Гарик не хочет магнитофон с более дорогими кассетами, но Гарик хочет «Панасоник», потому что не знает других марок и боится их.
– Возьмите «Сильванию», она еще лучше, – говорит продавец. Гарик хочет бежать, но он знает, что бежать некуда. Он не желает выдавать свой страх и потому пытается острить.
– А что… чем… цвет, что ли, лучше… цвет играет роль?..
– Только если ты переодетый детектив, шеф, – с хамской фамильярностью в свою очередь шутит продавец, вычислив покупателя, и тут же переходит на покровительственный тон. – Берите «Сильванию», сэр, это хорошая машина. У моей жены такая же.
Зачем он сказал насчет жены? Гарик был уже готов перебороть себя и выложить деньги, но это стандартное для всех продавцов замечание, что у его жены, или брата, или сестры точно такая же вещь, доканывает его. Конечно, их учат так говорить, и с покупателями, мозг которых покрыт тем самым жирком американской нормальности, этот прием срабатывает, но, увы, Гарику еще далеко до американского жирка. И потому он позорно бежит, так и не сумев купить магнитофон, который ведь ему действительно нужен…
Ощущение этой двойственности, когда, с одной стороны, воображаешь себя Героем Сопротивления Советской Власти и Учителем Запада, а с другой стороны – Урканом в Приличном Обществе, разумеется, должно будоражить и мертвить душу. Если бы в бытии Красского произошла какая-нибудь пауза, во время которой он бы задумался над этим, то, вероятно, он постарался бы в следующий раз изменить (победить) и сдержать себя, но такой пока паузы не случалось. Поэтому он каждый раз действовал по инерции, и каждый раз возникало малоприятное ощущение, будто остается у разбитого корыта.
По московской инерции Красский оставался фанатиком собаководства. Разумеется, в Нью-Йорке было гораздо больше собак, но в Москве почти у всех владельцев были породистые собаки, а это несколько другое дело. Сколько лет прошло после войны и послевоенных нищих лет, а все равно старухи, видя, как человек ведет на поводке собаку, останавливались и злобно шипели: «У-у, детей лучше бы завели!» Значит, владение собакой возводило в некий статус, и потому люди, если уж заводили собаку, то, как правило, породистую. А владельцы породистых собак, да еще когда они вовлечены в игру в выставки, во всем мире одинаково одержимые фанатики, готовые день и ночь делиться преувеличенными историями про своих собак, а также при случае (и даже без случая) всадить фигуративный нож в спину более удачливому сопернику. Гарик даже позаботился провезти через голландское посольство оригинал собачьей родословной, пожертвовав оригиналом своего институтского диплома. Теперь он раскошелился на кровные «последние» пятнадцать долларов и заплатил за перевод родословной на английский, и вот почему. В Риме он разыскал клуб собаководов, который, как и московский, ютился в двух скромных комнатах полуподвала. Ему рассказывали, что то же самое в Лондоне, но, проходя в Нью-Йорке по Мэдисон-авеню, он обнаружил, что американский клуб занимает целый этаж в роскошном здании и что стены клуба увешаны портретами разных собак, выполненными в масле. Это поразило его в самое сердце, и он понял, что его собака должна быть тоже зачислена в этот клуб. (Разумеется, он еще не понимал, что, коль скоро кто-то занимает такое помещение, значит, тут огромный бизнес и что бизнес по разведению породистых собак может оказаться довольно грязным, даже жестоким делом – побывав гораздо позже на одной из собачих ферм, он с отвращением убедился в этом.)