Итак, с переведенной родословной он пришел в огромную приемную клуба и на своем ломанном английском вдохновленно стал объяснять элегантной секретарше, какой он герой, как советская власть не хочет выпускать породистых собак, ставит всякие препятствия, как ему удалось все-таки вывезти собаку, как его уволили из досаафовского клуба, который, конечно же, принадлежит армии, и у тебя в любой момент могут забрать собаку для военных нужд, и так далее, и так далее, и все, в общем, правда (если бы только повествовать ее без вдохновения), и элегантная секретарша без всяких эмоций (но вежливо улыбаясь) выслушала его, взяла родословную, сказала подождать и исчезла в глубине коридора. Ее долго не было, Гарик сидел и смотрел на портреты собак, а портреты смотрели на него. Он смотрел на них с восхищением, потому что прочитал на табличках, что некоторые были написаны в восемнадцатом веке, то есть это были портреты, может быть даже музейного качества, а тут для полного впечатления по приемной бесшумно (потому что по толстому ковру) проследовал некий пожилой джентльмен с тщательно завитыми, тоже как в восемнадцатом веке, усами, а за ним пробежала его такса, и они исчезли в том же направлении, что и секретарша, так что у Гарика и вовсе затаилось сердце. Он не сомневался, что секретарши потому так долго нет, что она с чувством, может быть даже удерживая слезы (американцы так сентиментальны!), пересказывает его историю собачьему начальству и что, конечно же, сейчас будет триумф. Он вовсе не хотел духового оркестра, хотя духовой оркестр мелькал в его воображении в виде метафоры, но тут появилась секретарша и стала объяснять, что родословная – это очень хорошо, но, чтобы зачислить его собаку в клуб, следует получить подтверждающее родословную письмо из московского клуба с такой же вот (она указала на досаафовский треугольник) печатью.
Гариково сердце, которое мгновение назад замирало в предвкушении, весьма неприятно полетело в какую-то пустоту, между тем как на его лице изобразилась ироническая улыбка человека, оскорбленного в своих лучших чувствах.
– Но я же вам… только что говорить… – начал он опять объяснять на своем английском, что он же теперь враг Советскому Союзу, что вывез собаку втайне от клуба, какое же тут письмо…
И опять секретарша терпеливо выслушала его и повторила, что вот, нужно письмо с такой печатью.
И ему пришлось удалиться.
Сказать, что он ехал домой, проклиная глупость американцев? Что, сидя в сабвее, ярился на их сытую невежественность? Но вот он вышел из сабвея, и взгляд его упал на вывеску углового магазинчика. Вывеска гласила «Мы делаем резиновые печати». Он проходил мимо этой вывески сотни раз, но не вникал в ее смысл, который был ему так же непонятен, как почти все этом новом мире. Но сейчас вдруг до него дошло, его урканскую суть осенило, и вывеска преобразилась в «Мы подделываем резиновые печати» – потому что: кому же в Советском Союзе позволено «делает печати»?? И он, оглядываясь как вор и еще не веря своему счастью, вошел в магазинчик.
Остальное было делом нехитрой техники, поскольку он был инженер и умел чертить и у него была машинка «Оливетти», на которой он писал возбужденные и высокопарные эмигрантские заметки (которые потом уничтожил). Так что он нарисовал и заказал печать, а затем отпечатал прекрасное письмо из ДОСААФа и проштамповал его. И принес письмо секретарше, которая опять заулыбалась и закивала головой. И его собака все-таки стала членом американского Кэннел клуба! Правда, как поется в «Пиковой даме»: «Но какою ценой!»…
И все-таки еще об идее пьедестала как идее вертикали и противоположной ей идее горизонтального подхода к жизни. И о том странном факте, что, как только ты забрался даже на самый маленький пьедестал, то сразу стал, хоть немножко, как статуя, а если ты статуя, то тебе трудно двигаться в каком-нибудь направлении. И еще о том, что жизнь и бытие не знают пьедесталов, а знают только направления, и оттого человеку так неуютно и холодно в их бесконечном пространстве.
Впрочем, смотря какому человеку. Тут приходит время познакомить читателя с еще одним родственником Красского, мужем покойной сестры его матери, человеком конкистадорской энергии Яковом Полянским, тоже проживающем в Америке, в городе Нью-Йорке, практически за углом от дяди Сени.
За углом-то за углом, а только родственники не виделись уже несколько лет. Потому что если Петя Кауфман явился дяде Сене временной Немезидой, то Полянский был его Немезидой давней и куда более постоянной.