Их дружба продолжалась несколько лет и закончилась, можно сказать, так же внезапно, как и началась. Впрочем, может быть, и не внезапно. Как мы говорили, увидев, насколько американские евреи, имея на голове религиозные тюбетейки, тем не менее представляют собой просвещенных людей, участвующих в общественной жизни страны, Гарик стал испытывать к ним почтение, принимая их за людей, принадлежащих к цельности центральной культуры. Но беда Гарика состояла в том, что он совершенно не понимал устройства американского общества и американской культуры. Приехав из страны доминантной культуры и зная в общих чертах про Европу, которая была под боком, он автоматически перенес такое понимание на Америку, потому что не мог себе представить, как еще может существовать культура страны. Но оказалось, что может – фрагментированная на много самостоятельных культур. Секрет Америки был в том, что это была местечковая страна – страна, состоящая из многих местечек – в этом была ее удивительная сила, на этом базировалась ее несравненная динамика существования (которую, как мы знаем, приветствовал Полянский). И это очень подходило евреям, для которых такие условия существования были идеальны: евреи-то были местечковая нация par exelence! То есть, может быть, евреи были люди, с затаенным восторгом готовые присоединиться ко всеобщему единству, но поскольку им этого столько лет не дозволяли, они останавливались на следующем выборе (местечке), которое полировали до совершенства. В Америке же вообще не было идеи единства, так что евреи с кипами на головах, которых Гарик узрел на концерте в Карнеги-холл, были совсем не то, что он себе вообразил – и не совсем то был Майкл Вышегрод (в смысле не совсем «немец», не совсем «философ», и вообще не совсем человек, считающийся только со своими симпатиями и антипатиями, то есть свободно живущий согласно своей индивидуальности). Идифь, жена Майкла (которая тоже была профессором философии, но не была религиозна), как-то сказала Гарику, будто предупреждая его: «Поймите, Майкл считает себя солдатом на службе у бога». Понял ли Гарик смысл сказанного? Вряд ли, потому что это была абстрактная формулировка, а все абстрактные формулировки звучат, как правило, почетно и высоко. Но он понял, когда дело дошло до жизненных конкретностей.
Через несколько лет после их знакомства в США стало назревать мелкое политическое осложнение: президент Рейган был приглашен в Западную Германию и собирался возложить в городе Бидбурге венок на могилу Немецкого солдата. Пресса пронюхала, что это на самом деле могила эсэсовцев, евреи подняли шум, но Рейган, благодушный невежда, умел плевать на прессу и даже на евреев, и все равно собирался возложить венок. Придя к Красским, Майкл в своей немецкой методической манере, не торопясь и значительно шевеля усиками, объяснил Гарику, что Вафен СС на самом деле было не то зловещее СС, которое заведовало концлагерями и расстрелами, а чисто воюющее, так что с объективной (той самой, милой сердцу Гарика всеобщей) точки зрения выходило, что Рейган не так уж был неправ, что хотел возложить венок. Таков был Майкл Вышегрод в своем лучшем виде: философ, преданный объективной истине, как то положено наследнику традиции Канта и Гегеля. Но каково же было удивление Гарика, когда ровно через два дня Майкл сообщил ему (и опять в той же неспешной манере), что по направлению какого-то еврейского комитета, именно как немецкий еврей, он едет в Бидбург протестовать против рейгановского визита. Но как же так… начал Гарик, но оборвал себя, потому что почувствовал какую-то неловкость. Зачем Майклу надо было приходить к нему и с таким таинственным значением рассказывать, кто такие были Вафен СС, а теперь холодно непонимающе смотреть на Гарика, когда тот запинается с недоумевающим вопросом? Тут было что-то неприятное, будто сперва Майкл щеголял своей способностью независимо мыслить, заранее зная, что независимое мышление в конечном счете играет в его жизни малую роль. Так ли мыслят военные люди? – этого Гарик не знал. Майкл Вышегрод преподнес Гарику Красскому внезапный урок, и в успехе этого урока сыграли роль два обстоятельства: во-первых, то, что Майкл был немец, во-вторых, то, что он был еврей. Оттого, что Майкл был размеренный немец, оттого, что его натура не проявлялась на диониссийском уровне (слабости страстных людей всегда выглядят симпатичней), он особенно выглядел как марионетка, а не как живой человек – как инопланетянин, принявший человеческий облик в научно-фантастическом фильме. Конечно, любая армия в известном смысле состоит из людей-марионеток или людей-роботов, но Гарик ведь дружил не с армией.
С другой же стороны, потому, что Майкл был еврей, Гарику невозможно было соблазниться романтической тайной «иного» – слишком тут все было «близко к телу».