Тут ему повезло по принципу «на ловца и зверь бежит». В один прекрасный день Красским позвонил человек, который отрекомендовался профессором философии, деканом философского факультета Городского Университета Майклом Вишегродом, и он тоже сказал, что читал статью в «Нью-Йорк Таймс». Но, хотя он был еврей, он не приглашал на праздничный обед, а с вежливым интересом спрашивал, какого рода писатель Гарик и какого рода музыкант Алла. Гарика особенно поразило, как легко профессор справлялся с запинающимся английским Гарика, на удивление верно разгадывая наперед, что тот хочет сказать (умный человек!). Еще больше Гарика поразило, что Вишегрод этот со смешком угадал, что, вероятно, советская пресса использовала статью в пропагандных целях, не так ли? – и, когда Гарик экзальтированно подтвердил, потеплевшим голосом посоветовал не обращать внимания на абсурдности жизни, поскольку главное, что они здесь, и теперь должны думать о будущем, а не о прошлом. Тут было что-то чуть-чуть похоже на знакомое Гарику из одесского детства «главное, чтобы все были здоровы», но он подавил в себе иронический смешок, потому что услышал в голосе профессора философии отзвук того самого языка, к которому привык в Москве, языка, на котором говорили его друзья, начитанные в философии и имеющие склонность к высоким идеям. В таком языке было что-то неамериканское, что-то неуклюже абстрактное, и, как оказалось, Майкл Вишегрод действительно был родом из Германии. Его родители успели эмигрировать в конце тридцатых годов, и подростком он попал в Америку, но весьма сохранил свою немецкость (позже Гарик сумел убедиться, что это вообще была черта немецких евреев-эмигрантов в Америке, которые высокомерно держались своей превосходящей культуры, даже когда из нежелания простить Германии фашизм демонстративно говорили только по-английски). Майкл сознательно культивировал свою внешность: над его узкими губами помещались узенькие усики, и он как две капли воды походил на Густава Ашенбаха, как того изображает актер Богард в кинофильме Пазолини «Смерть в Венеции». Вообще Майкл в высокой степени сознавал свою связь с Томасом Манном, на приеме у которого даже успел побывать однажды, и вот он таинственным тоном рассказывал Гарику, как Томас Манн поразил его безупречной одеждой и всем своим джентельменским обликом. Имя Томаса Манна тоже связало новых друзей: разве американцы стали бы так говорить об этом писателе? В советской России продолжали читать Манна с особенным почтением: последний великий европейский писатель, которого разрешала публиковать советская власть, и который своей философичностью явно работал не в ее направлении. В среде Гарика особенно ценился «Доктор Фаустус», потому что в нем особенно были явны философичность и трансцендентный символизм (сделка с чертом), которые так теперь почитались среди интеллигентов советской России (долой марксизм, да здравствует мистика!). Вот и Майкл Вышегрод тоже был чрезвычайно склонен к символизму, и он тоже высоко ценил этот роман. Разумеется, его склонность к символизму шла от его религиозности, но Гарик пока не мог понимать такие вещи, кроме того, он находился слишком под впечатлением того, насколько Майкл был тот самый московский интеллигент, только с тюбетейкой на макушке. Друзья говорили еще о Второй мировой войне, Майкл был года на два старше Гарика и проникновенным голосом рассказывал, как детстве был очарован гитлеровскими парадами. Гарику же с детства вошли в кровь первомайские и октябрские парады, так что и тут было нечто общее в их судьбе. Разговоры между ними напоминали разговоры между героями манновских романов и основывались на осознании той тяги между немецкой и русской культурами, про которую оба знали по книгам и которая волновала своей многозначимостью. Майкл был первым немецким евреем, которого Гарик узнал, и более того, он был первым образованным немцем, которого он узнал. Подумать только: новый друг Гарика был профессор философии и пришелец из страны Гегеля и Канта!