Виктор Борисович перекатился на спину, подмяв под себя рюкзак (не потерялся по дороге, слава богу!) Сапог принадлежал дедушке родному. Дед стоял на полусогнутых, держа в руках трёхлинейку и чутко сканируя пространство вокруг себя - не обращая никакого внимания на бултыхающегося у его ног Виктора Борисовича.
Дед был ... какой-то незнакомый он был. Ноздри курносого дедова носа прядали, как у гончей, вынюхивающей добычу. Сузившиеся глаза, казалось, превратились в два локатора, ощупывающих каждую деталь, каждую чёрточку окружающего мира. В его позе, в каждом мельчайшем движении тела - во всё чувствовалось внимание, и сила, и готовность к мгновенному стремительному движению, как у сидящего в засаде тигра. «Жаль Дениска своего прадеда не видит - предок-то у него круче любого Супермена» - промелькнула в голове Виктора Борисовича сумбурная несвоевременная мысль.
«Вставать надо, чего тут бултыхаться. Простужусь ещё» - подумал Виктор Борисович. И ужаснулся сам себе. С самого начала этого невероятного, фантастического, никому до него раньше не выпадавшего приключения в голове его постоянно булькали примитивные, можно даже сказать совершенно обывательские мысли. Абсолютно недостойные будущего спасителя СССР, освободителя Парижа и вершителя судеб человечества. Виктор Борисович вспомнил, как подозревал родного деда в желании забить его прикладом и податься в бомжи. И, покраснев до корней подстриженных под «машинку 9 мм» волос (неизжитая до старости привычка былого «качка»), перекатился по луже на четыре точки, использую дедов сапог как точку опоры.
Самостоятельно подняться с колен Виктору Борисовичу не довелось. Железная дедова длань ухватила его за ворот кожанки и подъёмным краном воздвигла в вертикальное положение.
Виктор Борисович быстро огляделся по сторонам. Они с дедом стояли посреди маленькой лесной поляны по щиколотку в липкой смеси глины, прошлогодней травы и листвы, чёрного, рыхлого, не растаявшего до конца весеннего снега. Вокруг поляны тесным сплочённым слоем сгрудились голые ещё, безлиственные деревья, среди которых городской обитатель Виктор Борисович сумел опознать только пару - тройку берёзок.
Лес гудел, щебетал птичьими голосами. Лес пах сыростью, мокрой землёй и снегом. И ещё чем-то очень - очень слабым, но ощутимо инородным. То ли дымом - не мягким и приятным дымом сгорающих в печи дров - а горьким и тревожащим душу дымом горелой резины и горелого железа. А ещё в лесу ощутимо попахивало чем-то сладким и мерзким одновременно. Виктор Борисович, втянув в себя воздух, пытался вспомнить, где же он раньше мог ЭТО нюхать. И вспомнил. Так пах трупик кошки, лет десять назад умудрившейся окончить свой жизненный путь под забором дачного участка Виктора Борисовича. Мертвечиной пахло в лесу.
Процесс впитывания впечатлений прервал хлопок по плечу, от которого Виктор Борисович аж слегка подпрыгнул. «То место, Витёк» - дед внимательно и сосредоточенно смотрел снизу вверх в лицо Виктор Борисовича. - «Отсюдова я к вам попал. Только тогда ночь была, а нонеча полдень. Там воной» - дед ткнул дланью куда-то в окружающую полянку заросли - «шоссейка. Ночью перейдём её как-нибудь, и дальше лесами до фронта дойдём».
Дед, отпустив плечо Виктора Борисовича, почесал пятернёй затылок под своей лохматой шапчонкой. - «Как вот только шоссейку-то перейти нам. Фриц, сука, крепко сторожит шоссейку-то. Нарваться можем. Как в прошлый раз нарвалися. Кады с Иваном-то бежали ...»
«А обойти никак?» - прервал воспоминания деда о предыдущем фиаско Виктор Борисович. - «Никак. Шоссейка с юга на север идёт, не обойти её. Политрук баял, на юге партизане есть. Но они далеко - вёрст семьдесят, а то и все сто. Не дойти тебе ... нам. Придётся напрямки идти. Сейчас к шоссейке подберёмся, до ночи заляжем там, а ночью рванём на ту сторону».
«Ну ... пошли тогда» - Виктор Борисович, поддёрнув на спине рюкзак. - «Погоди ... внучек. Тут я командую. И делать будешь как я скажу. Понял?» - «Понял, понял. Я же тоже в армии служил, понимаю» - «Служил ... хмм..» - скептически хмыкнул дед - «Оно конешно да ... служил ... у нас-то тоже в армии служили. Всё пели помню - мол, малой кровью, могучим ударом. А оно воной как вышло — раздолбанил нас фриц по полной. Аж до Москвы считай драпали. Как-то не так видать служили» - в голосе деда сквозила горечь. «У каждого поколения свои про ... поражения, не только у нас» - подумалось Виктору Борисовичу.
«В общем, так, внучек. Идёшь за мной - след в след идёшь, ни шагу в сторону. Идёшь молча. Ни звука штоб от тебя! Говоришь только когда я спрашиваю. Говоришь шёпотом! Подниму руку так - встал и не шелохнись. Махну рукой так - упал мордой в землю и не шелохнись! Понял меня?»
«Понял, понял, дед! Не дурак чай» - «Хорошо што не дурак. Ну пошли тогда» - «Постой, дед ...» - замешкался Виктор Борисович. - «Уговор наш помнишь? Ну насчёт ... что нельзя мне в руки фрицам попасть. Помнишь?» - «Помню, помню ... пошли уже ... ерой» - и дед бесшумно не пошёл - заструился - по полянке в сторону деревьев.