После этого время для Виктора Борисовича, можно сказать, остановилось, превратившись в сплошной ужас без конца. Дед рванул через лес как носорог, виденный когда-то в детстве Виктором Борисовичем в телепередаче: — «В мире животных» - не останавливаясь, не разбирая дороги, не оглядываясь назад на непутёвого внучка. Виктор Борисович, хрипя и матерясь сквозь зубы, пытался не отстать, оскальзываясь на весенних сугробах - и проклинал всё и вся. И этот долбаный, хлещущий прямо по морде ветками лес. И фрицев с их собаками. И слишком быстро передвигающегося деда («ему же пятый десяток уже, куда он так ломится?») А самое главное, проклинал Виктор Борисович себя, себя, старого дурака, возжелавшего на старости лет подвигов вместо тихого сидения на скамеечке с Маринуськой - симпампуськой и бутылочкой чилийского сухого белого. «Ну что, доигрался, придурок? В батьку Ковпака поиграть решил? Идиот!» - корил и крыл себя Виктор Борисович, скользя на заднице по мокрой листве какого-то оврага прямиком в холодный как лёд ручеёк, превративший его ноги в две хлюпающие лужи.
И что самое страшное и самое обидное - несмотря на все эти героические усилия, чужие голоса и чужой лай почему-то не отдалялись, а совсем даже наоборот - приближались и становились всё отчётливей. Уже можно было разобрать, что голоса те перекликаются между собой совсем не по-русски, а на каком-то чужом, как-будто каркающем и лающем наречии. И эти звуки, разносящиеся и вязнущие в мирном русском апрельском лесу, были страшны. Страшны своей чужеродностью, страшны абсолютной безжалостностью и к самому Виктору Борисовичу, и ко всему, что он знал и любил в своей столь долгой и бестолковой жизни. Существа, издававшие эти звуки, были готовы спокойно и без всяких сомнений убить Виктора Борисовича, и деда, и кого угодно. Убить без эмоций и нервов, убить как сделать скучную, но необходимую работу. Никакие самые отмороженные бандиты 90-х не могли сравниться с теми, кто шёл сейчас по их следу - и от осознания этого Виктор Борисович обливался холодным потом и пытался догнать деда, держать в поле зрения его затянутую в грязный ватник тощую жилистую спину.
Больше всего Виктора Борисовича пугал накатывающийся со спины собачий лай. Страшнее перспективы умереть смертью храбрых в этом глухом лесу. Страшнее мук в застенках гестапо. Виделось Виктору Борисовичу, как адски-чёрная гладкошёрстая тварь молча в прыжке вцепляется ему в джинсовый зад. Валит на спину. И одним движением огромных жёлтых клыков отгрызает - и брезгливо выплёвывает! - всё то, что Маринуська - симпампуска так любила ласкать безумными жаркими ночами в гостинице: — «Подушкин» XXI века.
«Нет, живым не дамся ... загрызу!» - передёргивал плечами Виктор Борисович и прибавлял ходу, хотя, казалось, сил не осталось уже совсем.
Не так, ох совсем не так представлялся Виктору Борисовичу великий поход в прошлое! Ну ладно, чёрт с ними, с ликующими парижанками ... но на героические подвиги-то можно было рассчитывать? Во всех книжках про попаданцев люди будущего если даже не могли изменить ход истории - то по крайней мере красиво умирали в атаке за Родину, за Сталина. И склонялись над ними простреленные боевые знамёна, и утирали скупую слезу суровые предки, в глубине души гордясь тем, какого замечательного потомка породили они ... а вот Виктор Борисович всё своё попаданчество, продолжающееся уже несколько часов, вместо героического геройства только носился туда-сюда по голому весеннему лесу, удирая от тех, кого ему полагалось жёстко и безжалостно громить. Неправильное какое-то получилось попаданчество, совсем не правильное!
В самый разгар этих горьких размышлений маячивший впереди дед вдруг резко остановился, подняв руку. Виктор Борисович, пробежав по инерции несколько шагов, застыл на месте, заполошно дыша и сипя подобно крестьянской лошадке, которую заставили мчаться в атаку аллюр три креста. Первое время кроме этого хрипа и сипа и слышно-то вокруг ничего не было. Но постепенно, по мере нормализации естественных физиологических процессов, стал проступать природный шумовой фон. Птичий щебет - ещё негромкий, ещё робкий. Тихий, на грани слышимости, шорох раскрывающихся на кустах почек. Побулькивание в заполняющихся талой водой следах от ботинок Виктора Борисовича. И ... всё. Чужих, страшных голосов - не было. Лая адских тварей - не было.
Дед, резко выдохнув (он, казалось, всё это время и не дышал вовсе, превратившись в одно большое чуткое ухо), сказал: — «Кажись оторвались пока. Привал. Двадцать минут отдохнём и дальше пойдём» - «Почему двадцать?» - закапризничал было Виктор Борисович. - «Оторвались же. Давай подольше отдохнём. Поедим. Пиво допьём».
«Да ты што, Витёк, дурной?» - озлился дед - «Думаешь фриц сюда не придёт? Говорю же - на десяток вёрст гнать будут. Лес чистить от наших. Потом уж, как переловят всех кто из окружения выйти пытается - будут по деревням ловить. Тех кто отсидеться хочет. Но там уж полицаев пустят. Из местных».