Однако это опять же не весь вариант развития событий моего типичного вечера, потому как иногда, шляясь по территории фермы, я натыкалась на Хибари-сана. Причем натыкалась всегда в одном и том же месте — в конюшне, в которой обитал Торнадо. Я вообще раньше часто туда ходила и своим привычкам из-за появления этих интервентов изменять не собиралась, а потому, ежели на подступах меня отлавливали вышеперечисленные личности, визит к конику откладывался, ну а если нет, я проводила вечер с комитетчиком, который гладил моего верного конягу, всё же принявшего его, как родного, и делал вид, что он просто мимо пробегал и вдруг отдохнуть решил, общаясь с полюбившим его всей своей вороной душой конем. Ага, в одном и том же месте, в одно и тоже время, с завидной регулярностью, словно на ферме всего одно животное имеется… Но я на этом внимание не акцентировала, потому как мне куда более важно было сохранить с ним нормальные отношения и не скандалить попусту, да и тонфа в глаз получить не хотелось. Хотя, если честно, я уже начала считать, что он меня не ударит, даже если я ему слегка нахамлю, потому как постепенно, после кучи философских бесед и моих рассказов о собственном детстве, и его — о Намимори и Дисциплинарном Комитете, я поняла, что он и впрямь начал подпускать меня куда ближе к себе, чем кого бы то ни было, и это не могло не радовать. Я же начала задумываться над тем, что для меня означает этот человек, и пришла к не особо утешительному выводу, учитывая, что он должен был скоро уйти: он стал важен мне, и я начала считать его своим другом. О да, именно другом, а не товарищем, потому что я знала точно: Хибари-сан не способен на предательство, а его мысли и философия были мне на удивление близки, ну, разве что я была пацифисткой, а он — сторонником позиции: «Нахамило травоядное? Закатай в асфальт, чтоб не отсвечивало!» Мы с ним порой просто сидели на лавочке за домом, порой отправлялись на конную прогулку, доезжая аж до самого леса, и я показывала ему свои самые любимые места в чаще, дорогие мне с самого детства, иногда просто бродили по территории фермы, или же шли к огороженному участку для запрятывания туда лошадей в особо ледянючий период года на время уборки конюшен, и я усаживалась на тамошний забор. Тогда я тыкала пальцем в небо, указывая на место, где должны были располагаться те или иные звезды, потому как летом темнеет очень поздно, и вещала о созвездиях и мифах, с ними связанных, а Хибари-сан, стоявший прислонившись спиной к этому самому забору и, ясен фиг, знавший все эти мифы, слушал меня и вносил поправки и дополнения, а потом мы начинали обсуждать истории древних народов и сводили всё к нашей любимой философии. Кстати говоря, истерик и размахивания тонфа перед моим носом, когда Хибари-сан услышал песню, которой я научила Хибёрдушку, не последовало — он лишь отловил меня и, впечатав в стену, вопросил: «Зачем ты его этому научила?!» Не особо понятное предложение, учитывая, что я в тот момент просто-напросто коровник чистила, и ни канарейки, ни ее хозяина в опасной близости не наблюдалось, но я, пробудив остатки (или останки, что вернее) логики, доперла, что к чему, и пояснила, что поскольку Хибёрд — лучший друг Хибари-сана, ну и, соответственно, наоборот, то я решила его этой песне научить, подумав, что Глава Дисциплинарного Комитета будет не особо против. Тем более, что когда он вернется в Японию, смысла песни всё равно никто не поймет: русский язык в Намимори вряд ли знает каждый второй. Комитетчик призадумался, а затем, хмыкнув, бросил: «Если о нас с ним, пусть поет», — свалил куда подальше и больше по этому поводу скандалов не закатывал, а я прифигело подумала: «Он что, решил, будто я могла Хибёрда этой песне научить с намеком на то, что я его друг? Да я бы в жизни на такую наглость не решилась — жить-то мне еще не надоело!» После этого я ту песню с канарейкой-куном пела исключительно в отсутствие ее хозяина, а когда он маячил поблизости, Хибёрд сие творение исполнял в гордом одиночестве. Ну, чтоб опять чего лишнего наш комитетчик не надумал. Вот так вот мы и шифровались с пушистым желтым комочком, разделявшим мою любовь к пению.
