— А знаешь, в чем-то ведь он прав. Народу здесь, на удивление, совсем нет, хоть и праздник, а потому я последую его примеру. Очень уж хочется познакомить свой кулак с их носами. А ты не лезь. Потому что убивать их никто не станет. Остальное — уже не твоя забота. Дай нам самим разобраться со всем.
Я растерянно посмотрела на иллюзиониста, а он усмехнулся, подмигнул мне и, сменив иероглиф «один» в правом зрачке на постоянный иероглиф «ад», помчал следом за Хибари-саном. Я подумала, что, возможно, он прав и мне не следует вмешиваться, но не последовать за ними я не могла и потому побежала за Мукуро, а, услышав знакомое: «Камикорос», — поняла, что избиение младенцев началось. Добежав до открытых ворот, я свернула влево, на тротуар, и увидела, что Фей со злющей-презлющей ухмылкой на губах пинает одного из моих обидчиков, свернувшегося в клубок на земле, а Хибари-сан, подняв за шкирку еще одного, наносит ему удары тонфа, читая странную лекцию о дисциплине, запрете на использование наркотиков и о том, что «женщин, не способных защититься, бьют только жалкие, никчемные травоядные, не заслуживающие права на жизнь». Двое оставшихся лежали в траве без сознания. Я, подбежав ближе к ухмылявшемуся Мукуро и злющему Хибари-сану, замерла на приличном расстоянии и негромко спросила:
— Может, уже хватит? Они и так в отключке почти все…
— Ты… — покосившись на меня начавшими заплывать глазами пробормотал тот, кого держал за ворот Глава Дисциплинарного Комитета. — Это твои дружки?.. Оттащи их…
— Ты ничего не понял, — процедил Хибари-сан, и парень вздрогнул. — Либо ты не трогаешь тех, кто не может постоять за себя, либо тебя забьют до смерти те, кто сильнее тебя.
За этими словами последовал сильнейший удар в живот, парень закашлялся и прижал руки к солнечному сплетению, а лекция, сопровождаемая физическими доказательствами теории, продолжилась. Мукуро же продолжал яростно пинать потерявшего сознание студента с ненавистью во взгляде и презрительной усмешкой на губах. А я, понимая, что всё равно ничего не могу поделать, молча кусала губы и отчаянно сжимала ручку целлофанового пакета, который каким-то образом всё это время умудрялась не выронить. Периодически жертва Хибари-сана теряла сознание, тогда он ее бросал, приводил в чувство следующую и повторял свою лекцию с самого начала новому «слушателю», а Мукуро иногда переключался с одного избиваемого на другого, причем причина была мне абсолютно не ясна.
Я смотрела на то, как из-за меня избивали четверых студентов, но… почему-то я им не сочувствовала. А еще я понимала своих защитников. Потому что вспоминала то, как сама всегда поступала в подобных ситуациях. Когда мне было пятнадцать, например, к нам на ферму заявился новый отцовский компаньон с сыночком, и отец велел мне развлечь семнадцатилетнего «папенькина сынка». Мы с ним поехали на конную прогулку, но по дороге наткнулись на Лену, спорившую с новым рабочим и доказывавшую, что приведения существуют. Тогда парень, ехавший рядом со мной, рассмеялся и назвал мою сестру сумасшедшей. До сих пор помню его крик: «Эй, ты, шизофреничка придурочная, скажи: „Бу!” — вдруг приведение появится?» Ленка сорвалась. Она что-то говорила, что-то злое, но я не помню точно, потому что не слушала. Для сестры это слово — самое страшное оскорбление, ведь родители всегда называли ее именно так, запирая в темном амбаре одну на всю ночь. И когда тот парень так ее обозвал, я поняла, что не могу остаться в стороне. В каком-то смысле, может, у меня даже сорвало тормоза, потому что я отчаянно хотела защитить сестру… Я не умею драться, я слабая, но боль причинить могу. Я попросту заставила коня, на котором он сидел, перейти в галоп, а затем столкнула с лошади и, спрыгнув следом, долго и упорно пинала его. Вот примерно так же, как Мукуро пинал того, кто избивал меня — с холодной ненавистью, со жгучим желанием причинить боль, с одной-единственной мыслью. «Тварь». Оттащил меня от парня тот рабочий, с которым спорила Ленка, а сама она тогда впервые в жизни тепло и искренне мне улыбнулась. А самым смешным оказалось то, что я при прыжке с лошади сломала руку, но совсем не обращала внимания на боль. Мне тогда на нее плевать было. Она потом навалилась — плотной черной пеленой, сменившей алую — ненависти. Но я так ни разу и не застонала. Не имела права, ведь слабость свою людям показывать нельзя. И не только из-за того, что отец меня к этому приучил, но и из-за того, что люди потом запросто могут на этих твоих слабостях сыграть.
