— Да нет у меня сотрясения! — взвился Фей, а точнее, раздраженно на меня зыркнув, непрозрачно намекнул, будто считает, что я про сон упомянула, чтобы выяснить, точно ли нет у него сонливости, характерной для подобных травм. Стало почему-то больно, обидно и очень грустно…
— Ой, дурак… — вздохнула я и, закрыв лицо ладонями, оперлась локтями о колени.
Почему-то вдруг захотелось плакать, а еще дать в лоб этой гадости, чтоб у нее мозги на место встали. Только что ведь сам сказал, что хочет мне верить, и чтобы я ему верила, а теперь сам же сомневается во мне…
И вдруг меня осторожно взяли за запястье, а тихий и на удивление не ехидный голос прошептал в самое ухо слово, которое было для речи Тумана Вонголы крайне несвойственно:
— Извини.
Я вздрогнула и покосилась на Фея. В его глазах застыли настороженность и нежелание снова сделать неверный шаг, а я вздохнула и печально сказала:
— Если ты сам будешь отталкивать людей, они не смогут остаться рядом.
— Знаю, — поморщился Мукуро, не отпуская мое запястье.
— Но… я постараюсь, — улыбнулась я краешками губ. Я ведь решила попытаться ему поверить, значит, уйти уже не могла. Да и не хотела… — Постараюсь остаться, даже если ты продолжишь меня отталкивать. Потому что я хочу, чтобы ты стал моим другом. Настоящим.
В глазах Фея промелькнуло облегчение, смешанное с чистой, по-детски наивной радостью, и я вдруг подумала, что где-то очень глубоко в душе этот скрытный, жесткий и до ужаса одинокий человек всё же сумел сохранить частичку света и тепла.
— Ложись, — скомандовала я. — Даже если спать не хочешь, сидеть не стоит.
Мукуро усмехнулся и последовал моему «врачебному» (так и тянет сказать «ветеринарному»: из песни слова не выкинешь, как и из студенческого — наименование факультета) совету, а я спросила:
— Слушай, тебе хохолок лежать не мешает?
— Всё в мире относительно, — туманно изрек Туман и я, фыркнув, заявила:
— Если ты из-за меня ананас с головы убирать не хочешь, я тебе так скажу: Рокудо Мукуро, кончай дурью торговать, а то посадят! Во-первых, такой причесон мешает тебе лежать; во-вторых, стягивает волосы и не дает коже головы прийти в нормальное состояние, что тоже минус и твоему выздоровлению не поспособствует; в-третьих, друзей не стесняются, модник ты наш, Юдашкина на тебя нет; а в-четвертых, я тебе уже говорила, но повторюсь: тебе идет обыденный домашний вид, не обремененный излишествами моды, на которую повлияли Пикассо и Сергей Зверев!
Мукуро чуть удивленно на меня воззрился, а затем усмехнулся и хитро заявил:
— Ну давай, спасай меня от этой ужасно вредной и не идущей мне прически.
— «Редиска» ты, — хмыкнула я. — Вечно всё с ног на голову перевернешь!
— Оя, оя! Зачем же называть меня «нехорошим человеком»? Я всего лишь размялся в риторике!
— Чтоб Вас в древний Рим сослали, танцор на моих нервах!
— Я не танцую.
— Не умеешь?
— Не с кем.
В глазах Фея промелькнула грусть, и я с тяжким вздохом решила не заострять внимание на больной для него теме и осторожно попыталась стянуть резинку, удерживавшую ананас в боевой готовности. Резинка упрямо сползать не желала, а Мукуро ехидно ухмылялся, закрыв свои светофорные глазёнки и сложив лапки на груди, аки покойничек. Шипы нашего дикобраза налачены, что интересно, не были, но он очень хитро перекручивал их несколькими тонкими резинками, и я, распутывая сей Гордиев узел, думала: «И не лень ему каждый день утром и вечером эту фигню на башке наматывать-разматывать? Мазохист! Жертва моды!» Кстати говоря, отливавшие синевой черные волосы иллюзиониста были на удивление мягкими и шелковистыми, хотя издалека и впрямь выглядели как шипы, и это меня вгоняло в дикий афиг. Наконец, справившись с его прической, я зашвырнула резинки на стол и, расправив волосы нашей Феюшки по подушке, спросила:
— Мукуро, ты мазохист?
Бедный фокусник аж глаза распахнул от удивления, а я продолжила:
— На фига козе баян? Да чтоб такой лабиринт в волосах намутить, надо у зеркала минут тридцать простоять!
— Навыки приобретаются с опытом, — наставительно заявил Фей с хитрой ухмылкой. — А я эту прическу много лет ношу!
— И за сколько ее соорудить можешь?
— Минуты за три.
— Да ладно! — прифигела я, распутывавшая ее минут десять.
— Какая ты недоверчивая, — ехидно протянул Фей и получил щелчок в нос, который его вряд ли вразумил. Но продолжать дискуссию на тему «верю — не верю» мне не хотелось даже в шутку.
— Ну что, спать будешь? — сменила я неприятную тему на важную, всё же решив добиться ответа на этот вопрос, потому как мешать Мукуро мне не хотелось. Ему ведь надо было отдохнуть, а когда голова болит, сон — лучшее лекарство.
— Буду. Часов в десять, — заявил он с хитрющим прищуром. — А до тех пор надеюсь на компанию.
— Ладно, — покладисто согласилась я. — Тогда двигайся, а то мне так сидеть неудобно. За целый день брожения устала, как собака Павлова от опытов.
— Бедная собака.
— Не то слово.
