— Нет, — вздохнул Фей и, поморщившись, посмотрел мне в глаза, а затем тихо добавил: — Просто возникает та же ситуация, что и в деревне.
В деревне? То есть он хочет сказать, что ему одиноко и хочется хоть какого-то проявления дружбы, выраженного физическим контактом? Эээ… Ну, ладно, почему нет? Я, конечно, подобные вещи не люблю, но можно потерпеть немного ради этой глупой Феи, запутавшейся в самой себе…
— Я принесу расческу, — улыбнулась я и поймала едва заметную нотку благодарности в глазах Мукуро.
— Можешь ее извлечь из тумбочки слева от тебя, — заявил он будничным хитро-повелительным тоном. — И не дергай мои волосы — мне их жаль. Не для того столько лет отращивал, чтоб ты меня, как курицу, ощипала.
— А это идея, — протянула я, якобы задумчиво, и полезла в тумбочку.
— Вот уж не думал, что тебе нравятся лысые мужчины, — поддел меня господин «Ни минуты без ехидства».
Я хмыкнула и, выудив расческу из недр фейской тумбочки, начала осторожно расчесывать мягкие, шелковистые волосы фокусника, которые он соизволил разметать по подушке, выудив из-под собственной спины длинную прядь, доходившую ему до лопаток. Мукуро закрыл глаза, и повисла уютная, мирная и очень спокойная тишина. Я зарывалась пальцами в черный шелк его волос, следуя ими за расческой, а он наслаждался минутами покоя и осознанием того, что его всё же кто-то принял… Не знаю, сколько мы вот так просидели — без единого слова в понятной и уютной тишине, думая каждый о своем и осознавая, что и впрямь одиночество не всегда является панацеей и что молчать с человеком куда сложнее, чем говорить, и если это удается сделать без напряжения и нервозности — тот, кто рядом с вами, и впрямь близок вам по духу… А еще я с удивлением поняла, что физический контакт в подобной ситуации — это не так уж и плохо, и мне даже понравилось причесывать нашу Фею — дочь Тритона, одарившего ее «вилкой», которая перепутала пол при рождении, ибо фей-мальчиков не бывает, а он был. Аномалия, блин! Кстати, расческа вскоре была позаброшена, и Мукуро удостоился легкого и ненавязчивого массажа головы, которому меня научила мать, говорившая, что при мигренях он всегда помогал отцу… Внезапно Мукуро уничтожил тишину тихими словами, произнесенными, не открывая глаз:
— Я бы не предал Хром. И Кена с Чикусой. Никого из банды Кокуё. Даже ради уничтожения мафии. Потому что они мне всё же важны.
Я замерла, удивленно глядя на напряженное, с чуть подрагивавшими веками лицо иллюзиониста, а затем осторожно спросила:
— А как же то, что ты сказал Тсуне во время вашего боя?
— Тогда я и впрямь был способен на это, — поморщился Мукуро, всё же открывая глаза и встречаясь со мной взглядом. — Бой с Савадой и его поведение заставили меня усомниться в верности того, что я хотел сделать. В правильности уничтожения мира. И тогда я принял решение, что изменю мир, а не «превращу в ничто». А банда Кокуё… Когда я увидел, как Савада и его Хранители бьются друг за друга, а «бесполезный Тунец» вдруг меняется ради спасения друзей, и узнал из рассказов Кена и Чикусы, что десятый Вонгола хотел защитить нас от Виндиче, я пересмотрел свою позицию и понял, что товарищи — это не так уж плохо. «Друзья» — слишком обременительно и сделает меня уязвимым, а вот «товарищи» — неплохой вариант, потому что они были верны мне до самого конца и вряд ли бы подставили. И органы у Хром, кстати, я не «отбирал» — она сама их отвергла. Как и сказал Реборн, она не чувствовала, что всё так же мне необходима, и решила отказаться от помощи. Растерялась и не знала, как ей быть. Но она сильный иллюзионист, я всегда это знал, чувствовал ее потенциал, а потому решил не навязывать ей иллюзорные органы до тех пор, пока ее положение не станет на самом деле опасным. Я рассчитывал, что она всё же пробудит свою настоящую силу и создаст себе органы своими собственными способностями. И я не ошибся. Я поверил в них — во всех членов банды Кокуё — и они не подвели, помогали в достижении моих целей, а сам я защищал их во время битв. Но несмотря ни на что, мафию я всё равно должен уничтожить, а точнее, подчинить, это моя главная цель, — вот ведь баран упёртый, а! Но это уже прогресс, раз он и впрямь признал, что не смог бы причинить боль товарищам… Хотя, если честно, я не так давно начала этот факт подозревать. Этим утром, когда он, рискуя оказаться в полиции, избивал моих врагов…
— Несколько позже, после битвы аркобалено, — продолжал Мукуро, — я понял, что если бы они погибли, мне бы было больно. Очень больно. Ведь тогда опасность впервые была настолько серьезна. И тогда я решил, что не причиню им вреда даже ради моей цели. Я бы смог это сделать только в одном случае. Если бы они решили пойти друг против друга. Тогда тот, кто напал на товарища, был бы уничтожен. Мной. Потому что… я тоже не люблю предателей и не хочу ни становиться одним из них, ни видеть в их рядах своих… товарищей.
На душе вдруг стало удивительно тепло и спокойно. Я улыбнулась Мукуро — широко и открыто, а затем зарылась пальцами в его иссиня-черные мягкие волосы и тихо сказала:
