— Как хочешь, — безразлично ответила я, всё еще глядя на землю и мечтая лишь об одном — лечь на свою кровать, накрыться с головой одеялом и никогда в жизни больше не вставать, да и вообще не шевелиться. Хотелось замолчать, уснуть и ни о чем не думать, накатили безразличие и тоска, но в голове всё еще звучали слова Бельфегора: «В заговоре могут легко участвовать и несколько человек». Это был удар под дых, и я окончательно расклеилась. Так плохо мне уже давно не было, и я осела на землю, закрыв глаза и пытаясь отрешиться от обрывочных навязчивых мыслей, путавшихся и круживших вокруг образа наших гостей и того, кто мог оказаться предателем.
— Эй, ты зря принимаешь это так близко к сердцу, — донесся, как сквозь вату, голос Бэла. — Мало ли в жизни неприятностей? Не стоит переживать из-за какого-то глупого недоразумения. Если предателя нет, хорошо, если есть, его поймают и линчуют по всем правилам. Я сам нашпигую его стилетами, — когда Бельфегор говорил последнюю фразу, его голос стал поистине кровожадным и беспощадным, и я вдруг подумала: «От этого и правда становится легче? От причинения боли другим людям?»
— Бэл, — прошептала я, — каково это — причинять кому-то боль?
Повисла тишина, я сидела на холодной осенней земле с закрытыми глазами и даже не пыталась собраться с окончательно запутавшимися мыслями. И вдруг на мои плечи легли холодные ладони, и тихий голос сказал прямо в ухо:
— Ничего приятного. Приятно охотиться — гнать человека, как зверя, видеть ужас в его глазах, знать, что его жизнь в твоих руках, или играть с ним в прятки — отыскивать человека, упиваясь его паникой и чувством безысходности, окружающим его. Когда вонзаешь в человека стилет, чувствуешь его ужас, чувствуешь, что он в твоей власти, и это пьянит, но сам факт причинения боли — в нем нет ничего приятного или захватывающего. Пытать привязанного к стулу человека я бы не стал, потому что его паника была бы мне неинтересна. Это был бы лишь страх и обреченность, а я люблю, когда жертва пытается бороться. Я люблю доминировать, и охота — лучший способ стать тем, кто контролирует других. А еще я люблю побеждать. Я люблю бои, потому что они приносят чувство удовлетворения от побед, но не от убийств. Я не упиваюсь смертью. Если честно, когда я убиваю, вспоминаю моего никчемного брата Расиэля, первого, кого я убил, и то чувство эйфории от победы над ненавистным братом, которое я испытал, уничтожив его. Но ни разу моя победа не была столь сладка, и кого бы я ни победил, я не могу достичь той эйфории. Победы пьянят, но не так, как в тот раз. Охота заставляет выплеснуть адреналин и захватывает, но того чувства абсолютного превосходства мне уже не достичь. Это лишь заменители, не более. Принц вступил в Варию, потому что хотел испытать то, что испытал, убив брата, но ему это не удалось. Однако охотиться увлекательно, это заставляет Принца смеяться, заставляет его чувствовать себя марионеточником, дергающим за нити, а убийство во время боя приносит эйфорию от победы, и это всё же лучше, чем ничего.
— А еще в бою тебя тоже могут убить, — прошептала я, не открывая глаз. — И это хорошо, потому что умирать от болезни парализованным стариком… грустно.
— Ты права, — пробормотал Бэл и добавил: — Но я не хочу умирать, потому что тогда я не смогу играть, быть марионеточником и…
— Не лги себе, — устало вздохнула я. — Тебе ведь всё равно, жив ты или нет, Бэл, — Бельфегор ощутимо вздрогнул, а я продолжила: — Тебе не так важны эти игры, но ты не согласен с тем, как умер. Ты хочешь побеждать, Бэл. Потому что ты живешь победами, они дают тебе то чувство, что ты испытал, убив Расиэля — ощущение того, что твой враг мертв, а ты жив. Лишь побеждая, ты чувствуешь себя по-настоящему живым, потому и хочешь побеждать. Чтобы не чувствовать себя мертвецом, — Бельфегор вновь вздрогнул, а я закончила свою мысль: — Потому не говори, что ты не хочешь умирать. Тебе всё равно, ты ведь и так не живешь. Но проигрыш ты никогда не примешь, потому что он подтверждает, что ты мертв, что ты оказался слабее, хоть это и не так. Жизнь не интересна тебе, кроме тех мгновений, когда ты живешь на самом деле. Если бы ты мог по-настоящему жить, остановить тот миг, когда побеждаешь — ты бы хотел жить. Но существовать, Бэл, ты не хочешь. Существовать от одной вспышки жизни до другой — это не то, о чем ты мечтаешь.
Я замолчала, думая о том, что и сама лишь существую от вспышки до вспышки — от одного приступа настоящего, живого смеха, до другого, а потому чувства Бельфегора были мне до боли понятны… Путаясь в этих бессвязных мыслях, я погрузилась во тьму, что царила за закрытыми веками, и тишину, что наполняла воздух вокруг. Ладони Бельфегора на моих плечах почему-то мелко вздрагивали, словно его бил озноб, и мне почему-то вдруг захотелось обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Глупое, наивное желание… Но разве мне нужен кто-то в моей одинокой темноте? Разве я хочу наполнить тишину звуками? Да нет, зачем? Мне и одной хорошо. А объятия — это ведь неприятно, это пугает, это…
