Бельфегор замолчал и отпустил меня, но не отстранился, и я всё еще чувствовала спиной обжигающий жар его тела и ловила себя на мысли, что хочу обнять его и сказать, что счастье — это то, что невозможно обрести, причиняя боль, и счастлив он был даже не от победы, а оттого, что освободился, наконец, от гнета и издевок брата, но почему-то не могла этого сделать. Я боялась, что Бэл оттолкнет меня, и этот иррациональный страх не давал мне пошевелиться, потому я просто стояла, замерев, как мраморное изваяние, думая о его словах и о том, что он пустил меня в свою душу, рассказал о своей главной тайне, и чувствуя, что это делает меня счастливой… Наконец, Принц тяжело вздохнул и, отстранившись, пошел в сторону амбара, а я вдруг почувствовала безумное одиночество, которое почему-то меня испугало. «Не уходи», — билась в голове единственная иррациональная мысль, а холод сковывал душу от того, что спина, которую больше не согревал жар объятий Принца, начала замерзать… «Не уходи, не уходи, не уходи…» Я не могла его отпустить. Просто не могла. И этот страх, страх потери, был куда сильнее всех моих фобий и даже сильнее страха перед тем, что Бельфегор меня оттолкнет… Впервые в жизни я не хотела оставаться одна…
Мне вдруг стало безразлично, что будет дальше — я просто поняла, что не могу сейчас позволить Принцу сделать еще хоть шаг. Кинувшись за Бэлом, я схватила подол его куртки. Он обернулся, и я поняла, что что-то не так, потому что он не улыбался, как обычно, был бледен и явно нервничал, хотя обычно ему это и не свойственно. Но я не могла отпустить его, да и не хотела, потому всё же сказала то, о чем подумала после его рассказа:
— Бэл, знаешь… Прости, но я не думаю, что ты был счастлив потому, что убил Расиэля, или потому, что ты его победил. Я думаю, ты был счастлив тогда, потому что обрел свободу, потому что понял, что сможешь наконец вздохнуть полной грудью, потому что больше никто не сможет причинить тебе боль, победить бесчестно, издеваться или заставить твоих родителей сказать, что ты всего лишь номер второй… Ты освободился, и это сделало тебя счастливым. Победа дала лишь эйфорию и чувство превосходства, удовлетворения от того, что ты был лучшим и смог одолеть того, кого считали гениальнее тебя, но счастье тебе подарила свобода. Свобода, которой ты добился своими руками, потому что свобода, подаренная кем-то — лишь подачка, а свобода, которую ты выгрыз зубами — это то, что ты получил в результате тяжелой работы над собой, собственных мучений и боли, пролив тонны пота и крови. Ты спас себя, потому ты и был счастлив, Бэл. Свобода и то, что ты достиг ее сам, заставили тебя почувствовать то, чего ты не чувствовал прежде.
— Сам, — пробормотал Бельфегор и, отцепив мою руку от своей куртки, встал напротив меня и сжал мою ладонь с такой силой, что мне стало больно. Но я не попыталась отдернуть руку, потому что это было неважно, а Принц вдруг спросил: — Ты думаешь, что я больше не смогу это испытать?
— Такую же победу — не знаю, наверное, не сможешь, — пожала плечами я, глядя на челку, скрывавшую глаза Принца. — А счастье… То же самое — нет, потому больше тебе не от кого избавляться, чтобы стать свободным, ведь ты и так свободен. Но я думаю, что ты сможешь испытать даже большее счастье, если произойдет что-то, что сможет заставить твое сердце ожить.
Бэл не ответил. Он просто молча сжимал мою ладонь, думаю, даже не осознавая, что причиняет мне боль, и смотрел мне прямо в глаза. Откуда я это знаю? Я просто чувствовала его взгляд, прожигающий меня насквозь, но не хотела отворачиваться. Я хотела замереть так навечно…
— Ты не странная, — вдруг сказал Бельфегор и, ослабив хватку, потянул меня за руку, отвернулся и быстрым шагом пошел в сторону амбара. — Ты просто такая же, как и я.
Сначала я не поняла, о чем он, бредя за ним и спотыкаясь на каждой кочке, а затем вдруг осознала, что он имел в виду. Он ведь говорил не о нашей идеологии и даже не о том, что мы оба любим смеяться, чувствуя эйфорию от того, что находимся на грани, ведь я смеюсь просто от победы, а он тем больше опьянен ею, чем опаснее была схватка, и чем призрачнее был шанс на выигрыш, а от победы над братом он получил такое удовлетворение потому, что шанс выиграть был просто ничтожен, но он всё же его использовал. Бельфегор сказал, что мы похожи, потому что оба, сами того не подозревая, хотели найти счастье, но искали его не там. Он — в охоте на людей, я — в оккультизме. Где надо его искать на самом деле — непонятно, но явно не там, и мы похожи нашими заблуждениями и нашей мечтой — найти это самое, пресловутое, но такое необходимое счастье…
— Ты прав, Бэл, — улыбнулась я, и он улыбнулся в ответ, но не ухмылкой законченного садиста, а как-то странно, по-доброму и не скрывая того, что прятал всё это время в глубине души — свою человечность и нежелание быть одному.
