— Нет, Алиса. Мы найдём лекарство, обещаю, — его голос исказился пуще прежнего. Гоша не был уверен в своих словах, даже близко. Но я не стала рушить воздушные замки, построенные из нитей мнимой надежды, — пожалуйста, продолжай пить те таблетки, что дал тебе Артём. Мы обязательно что-нибудь придумаем, — всматриваясь в место, где должна быть рука, он продолжил, — это крайняя мера, чтобы дать немного времени. Тебе нужно отдохнуть, выспись, как следует, — он старался, правда, старался. Улыбался мне, несмотря ни на что, гладил волосы, нежно смотрел, кажется, в душу, в которую не верю.
Я видела, как в сильном человеке, где непоколебимость — часть суровой стороны характера, угасала вера в будущее. Не своё, совсем нет. Теперь между нами нет стен, которые защищали бы мою тёмную сущность. Я лежала перед ним, голая, без чести и достоинства, с багажом пустых слов и странной, беспомощной моралью. Но он снова пренебрёг всеми здравыми мыслями и продолжил сражаться.
А боль всё никак не стихала, раздражая тело и душу. Подбрасывая дров в очаг ненависти и безрассудства. Я не могла прекратить начатое, но попытаться исправить, обязана.
Дождалась, когда Гоша закроет дверь с другой стороны. Мне больно даже стискивать зубы. Поднимая искалеченное тело, двигалась наощупь. Шершавые стены, холодный пол, босые, красные ступни. Ванная комната вполовину меньше спальни. Такой же тусклый свет, падающая с ржавого крана капля и раковина с белым двухстворчатым шкафчиком. Где-то здесь спрятан коричневый флакон с белыми капсулами. Те таблетки, которыми я пренебрегала.
Горящее чувство несправедливости распространялось от плеча к животу, вызывая тошноту и спазм. Почему ты так жестока? Не могу остановиться. Бесконтрольно глотаю, уже десятую, запивая проточной водой. И снова рвота. Я не могу оставить всё, как есть, должна исправить.
Достав последнюю, не деформированную, из недр унитаза, снова запила водой и проглотила, ощутив привкус хлора на основании языка. А теперь отдохну, посплю ещё немного. Спустившись на пол, подле шкафа и рассыпанных медикаментов.
Интересно, как моя подруга? Жива ли? Что стало с её детьми? Может им повезло больше, чем мне? Не знаю. Но почему-то, вдруг, стало теплее. Даже, если мы никогда с вами не встретимся.
Мрачный, ледяной коридор. Жуткие резонирующие звуки, запах сырости и стали. Ржавчина, что сыпалась отовсюду. Прилипшая грязь на обратной стороне походных ботинок. Шум металлических створок и смех. Мерзкий смех заключённых. Здесь не бывает тёплого света. И ласковый ветер не прильнёт к губам. Лишь тьма, останется с тобою, навсегда.
— Давно тебя не видел. По приглашению? — мужчина средних лет, с крупным пивным животом и заляпанной жирными разводами фуражке. Под весом немалого тела, даже деревянной табуретке приходится несладко.
— По делу, — ответил ему грозный голос из тени.
Узкий коридор с металлическими прутьями по периметру ограничивался холодным синим и тёмно-серым цветом. Прохлада, что сочилась из каждой щели тюремных камер, добавляла дрожи на спине, но только не у героя.
Стальные прутья заскрипели, старые, забытые крепежи зарычали, отворяя гнетущую камеру. Внутри, прикованный цепями к полу, сгусток лохмотьев и пара порванных книг.
— Ты ток это, не подходи близко, от него несёт.
Озираясь на постояльца, как на лик небосвода, смотритель выпучил глаза и скрылся так быстро, насколько мог, благодаря коротким, кривым ножкам. В камере осталось двое. Безликая тень и её проклятье.
— Я знаю, зачем ты пришёл. С моей девочкой что-то случилось?
Глухой толчок в спину опрокинул силуэт с ног, сровняв с мутной водой и мусором. Заключенный, не торопясь подниматься, взглянул назад, убедился в личности, что навестила его. Он не видел лица, но точно знал, кто там.
— Не смей называть её так. Только не ты, — сдержано, сухо произнёс голос сзади.
— Так зачем пришёл? — поправляя склоченные, седые волосы, мужчина сел в привычную позу, положив ладони на затылок.
— Родион мёртв.
— Так ему и надо. Старый извращенец, — его голос ничуть не изменился, только, совсем немного, стал тише.
— Что ты знаешь о ней? Говори! — заметно огрубев, мужчина закричал, но всё ещё сдерживал себя. Он гулял вокруг, как дикая собака, пока никто не знал, что другой конец цепи не привязан.
— Зачем? Девочке конец, и ты это знаешь. Она умрёт, ты вернёшься за мной и закончишь начатое, разве не так? — сверкая манящей забавой, заключённый игрался с тем, о чём давно ничего не знал.
— Ты что-то скрываешь. Родион, увидев её, выстрелил себе в голову.
— Да? Надо же.
— Отвечай, — по слогам произнесла тень.
— Выживший из ума старик, у всех у нас в таком возрасте может потечь крыша.
— А ещё, перед смертью, он хотел тщательно скрыть один нюанс…
Едкий заключенный притих, сбил ровное дыхание и заёрзал, как уж на калёной сковороде. Толстая пасть, с множеством окровавленных клыков смотрела ему в душу. С челюсти нервно капала слюна, на грудь, как серная кислота, она прогрызала свой неестественный путь. А мужчина терпел, ведь знал, каков укус запертого зверя.
— Тебя там не было!
— Но мне известно, что ты украл её.
