Кэрол видела птицу. И хотя ею управлял ужас, вызванный явлением Гнилла, сидящего так близко, одновременно она испытывала крайнее изумление оттого, что ее зрению доступно то, что происходит в обычном мире, хотя сама она пребывает в состоянии глубокой комы.
Гнилл дал ей свет. Свет, в котором она могла видеть. Видеть свой приближающийся конец.
– Вот так и выглядят
И Кэрол поняла. Хотя птица и поднялась в небо, она никоим образом не была похожа на тех пышущих здоровьем кардиналов, которых она кормила в своем саду. Этот кардинал был словно сделан из красной бумаги, а его перья блестели, будто пропитанные жидкостью, способной неожиданно воспламениться.
Сидя рядом с Кэрол, Гнилл сипло дышал и держал ее за руку, а она старалась не смотреть на него и отводила глаза от зеркала, чтобы не видеть ни Гнилла, ни мертвую птицу, которая взлетела в небо, веря в то, что она жива.
Но теперь у Кэрол не было выбора – двигаться или нет. Дуайт позаботился о том, чтобы лишить ее этой возможности. И это было худшее из того, что сделал Дуайт, – хуже даже, чем желание убить ее.
Дуайт отяжелил ее платье и тело камнями, и теперь она не могла двигаться в Воющем городе. А ведь именно к этому она стремилась всю свою жизнь.
– Между относительным и абсолютным злом – существенная разница, – говорил ей как-то Джон Боуи, и голос его колыхался под воздействием паров алкоголя. – Относительное зло – это когда ты просто не обращаешь внимания на тех, кого любишь. Абсолютное – это когда ты знаешь, что им нужно, что они желают более всего на свете, но забираешь это у них.
Мокси верил, что доберется в Хэрроуз к ночи. Если бы эта вера не жила в его сердце, он сошел бы с ума.
Он выполнит то, что наметил. Найдет могилу, приготовленную для Кэрол, и проведет ночь рядом с ней. А когда придут могильщики и попросят его уйти, он их там закопает вместо Кэрол. Он весь город закопает, если понадобится. Если только таким способом можно будет рассчитаться с калекой и теми, кто его нанял. Теми, кто решил помешать ему спасти Кэрол от погребения заживо.
Кэрол не умрет. По крайней мере, это произойдет не завтра.
Кто же еще? Только мужья и жены могут быть так жестоки по отношению друг к другу.
Чувство вины заполонило все существо Мокси, стало его основой. Оно вытеснило кровь из его тела и текло теперь по жилам подобно маслу – густое и вязкое.
Этот человек не стал бы мужем Кэрол, если бы Мокси не сбежал.
Именно муж нанял калеку. И, конечно же, он прочитал посланные в Хэрроуз телеграммы.
Муж знал, что Мокси спешит на помощь Кэрол. Знал, что Мокси все известно о его планах.
И этот муж хотел, чтобы Кэрол умерла.
Но почему?
Из кустов появилась фигура человека, и Мокси, не медля, выхватил оружие. Незнакомец шел, спотыкаясь, и в памяти Мокси сразу же всплыло описание, которое Ринальдо дал калеке. Мокси уже готов был нажать на курок, но вовремя понял, что незнакомец просто в стельку пьян.
Вот так! Не пей слишком много – сохранишь жизнь.
– Эй, приятель!
Старушка, мерно покачивая боками, шла вперед. Мокси не отвечал незнакомцу.
– Эй, остановись на минутку, а?
Пьяницу бросило за ствол дуба, потом вновь вынесло на дорогу. Мокси и Старушка поравнялись с ним, и пьяница, зачем-то прикрыв глаза, ибо солнце давно село и на Большой дороге царила ночь, посмотрел всаднику в лицо.
Потом, когда он будет рассказывать об этой встрече своей жене, та нипочем ему не поверит. Скажет, что он просто надрался в стельку и все ему привиделось. И уйдет из кухни. Но, что бы там ни ворчала его жена, пьяница свято верил в то, с чем столкнулся на Большой дороге: когда он поднял глаза и взглянул в лицо едущего мимо всадника, то лица он не увидел; вместо лица на него смотрели сама Вина и воплощенная Ярость.
– Это правда! – будет орать пьяница дрожащим голосом, с трудом удерживая равновесие в качающейся кухне. – Правдивее самой правдивой правды. Глаза у него горели, а лицо высечено из камня. Он приставил пушку мне ко лбу и сказал то, чего я никогда не забуду. Он сказал, что ее никто не посмеет похоронить заживо. Что я должен был ему сказать? Черт побери! Я упал на колени прямо на дорогу. Пьян я был или нет, но то было лицо самой Вины. И Ярости, призванной, чтобы победить ее.
Опал сидел за столом, когда вошел доктор. Хорошо одетый, с гладко зачесанными назад седыми волосами. В правильных, ясно очерченных чертах его физиономии сквозила уверенность. Густые седые усы подчеркивали квадратную основательность подбородка, и Опал, еще до того, как этот человек представился, понял, с кем он имеет дело.
– Я доктор Александр Вульф, – сказал вошедший, и глаза его сверкнули. – А вы – шериф, верно?
– Верно, – кивнул Опал.
– Хотите поговорить? Позволите присесть? Я только что прибыл из Чарльза. Мой кучер нынче слегка приболел, и мне пришлось управлять экипажем самому.
Опал жестом указал доктору на кресло по другую сторону стола.
