Забрав под себя имущество Сильвестра, мы забрали его «базы» и «точки».Так назывались места сбора братвы на ежедневные «совещания», где решались внутренние проблемы и претензии соперничающих группировок. В основном это были бильярдные, кафе, рестораны, территории рынков, складских и производственных комплексов.
Везде, где сидели бандиты мы посадили своих ЧОПовцев. Активно принимая на работу пенсионеров МВД и ФСБ, мы разделили ЧОП «Берсерк» на две структуры «Берсерк-А» и «Берсерк-Б». По родовым признакам, так сказать.
Штатных сотрудников государственной безопасности для обеспечения соответствующих структур на госпредприятиях не хватало и ЧОП «Берсерк» потихоньку прибирал к рукам объекты малой и средней значимости. Так что денег на зарплату сотрудникам хватало. Хотя платили, честно говоря, пока не особо, рассчитывая на получаемые сотрудниками пенсии и на «радужные перспективы» развития предприятий.
Голова шла кругом. Модемная связь пищала и с трудом справлялась с потоками данных, но без компьютеров мы бы с бухгалтерией не справились
Мы «пробили» разрешение на прокладку по Москве сети на витой паре, но лезть ещё и в сетевые дела по-крупному я не хотел, зная, что их плотно подмял под себя «комитет». Примерно к 1993 году мы охватили своей сетью весь юго-запад Москвы, подключая попутно частных пользователей к кабельному телевидению и набиравшему силу интернету, провайдером и раздатчиком которого выступил «Совтелеком».
С моей бывшей женой Элли Гамильтон мы встретились 6 мая 1994 года в Версале на официальной встрече Президента Миттерана и королевы Елизаветы Второй. Я был обязан участвовать на этой церемонии, так как был официально приглашён незаконной дочерью президента Франции Мари Пинго, с которой мы познакомились в «Высшей школе литературы и наук о человеке», где я читал курс лекций «Человек-компьютер».
С конторы никто не снимал плана по вербовкам, а я мотался по свету, как «оно» в прорубе (по словам Дроздова).
— И что тебе стоит поговорить с молоденькой некрасивой девочкой, про которую никто не знает, что она дочь президента Франции?
Примерно так сказал Юрий Иванович, во время одной из наших банных посиделок.
— Иваныч, ты же помнишь, я «облико морале».
Иваныч вздохнул и сказал:
— А ради страны?
— Страшненькая?
— Настоящая француженка.
— Значит страшная.
Я вздохнул.
— Значит на симпатичную у тебя твой «облико морале» встал бы?
— Да ну вас, Юрий Иванович… — Заканючил я. — Не хочу.
— Надо, Миша, надо. Она в институте одном учится. Ты там почитаешь лекции. Мы тебе даже курс набросали.
— Во вы даёте! — Удивился я. — Без меня, меня женили!
— Это такой подход к Митерану! Очень надо. Сыновья у него… Короче, с той стороны не подойдёшь. Ты ведь не такой? Или?
Я категорически замахал руками.
— Вот… В Анголе начинает закипать, Миша. А своё оружие мы поставлять не можем. Пока…
— Фига себе! Меня же распнут. За торговлю оружием.
— Ты английский подданный и зять сэра Гамильтона. Не боись.
— Что значит не боись! — Я запаниковал. — Мы так не договаривались!
— А мы ни о чём и не договаривались. Эх ты, босота!
Иваныч надвинул мне на глаза банную шапочку. И мы рассмеялись. Мы оба любили «Место встречи…».
— Пошли, я тебя пропарю, — сказал он, и на том разговор и моё трепыхание на крючке были закончены.
Только на пятой лекции я зацепил Мари Пинго упоминанием о библиотеке Мазарини.
— А меня назвали в её честь, — сказала она. — Моё второе имя Мазарин. Мои родители очень любят читать, поэтому так и назвали, — сказала она, подойдя ко мне после лекции. — Меня зовут…
— Тебя зовут Мари Пинго. Я запомнил. Кто твои родители?
— Мама — историк по искусству. Она была куратором отдела скульптуры в Лувре и Музее Орсе. А отец политик, но мы с ним не живём…
— Ни разу не был в Лувре, — сказал я, соврав.
Мари выпучила на меня глаза. Не особо и страшненькая, подумал я. Тяжеловатая нижняя челюсть… А так… В принципе…
— Как, ни разу не был в Лувре? Так не бывает! А я там практически жила.
— Тебе повезло, — сказал я со вздохом.
— Пошли, я тебя отведу, — сказала она. — У тебя есть время?
— У меня много времени.
В Лувре я, естественно, бывал и ранее, но с Мари он показался мне раскрытой книгой. Она знала про него всё и тараторила без умолку. Однако это получалось у неё так гармонично с окружающими нас скульптурами и картинами, что я слушал её со всё более возрастающим интересом.
Вечера всех остальных пяти оставшихся дней мы проводили вместе сначала в Лувре, потом в разных злачных местах Парижа, куда меня тоже затаскивала Мари. Почему-то её привлекали арабы, которых в это время в Париже ещё было не так много. Она даже как-то сказала мне, когда мы стояли на набережной Сены и кормили уток:
— Жаль, что ты не араб. Я бы в тебя влюбилась.
Она повернула ко мне лицо с закушенной нижней губой и прищуренными от солнца глазами.
— Я простой австралийский парень, а ты дочь французского политика. Тебе нельзя в меня влюбляться.
— А если я захочу? — Прошептала она.
