Пес лизнул ему руку и медленно растворился в дымке, поднимающейся от Коцита. Аид перевел взгляд на Деметру, пытаясь восстановить в памяти ту часть ее лекции, которую он прослушал.
— … с другими чудовищами у тебя полнейшее взаимопонимание. И если тебе понравилась моя Кора, это значит, что бедная девочка изменилась до неузнаваемости и сама стала монстром…
Владыка решил проявить заинтересованность к ее бредовым теориям:
— В твою стройную теорию не совсем вписывается Левка, — глубокомысленно заметил он.
— Ах да. Еще ты настолько неразборчив в связях, что не можешь ограничиться даже своими чудовищами. Они-то хоть олимпийцев не жалуют. А тебе совершенно наплевать, кто там тебе набивается в друзья — бог, смертный, титан, чудовище или Гермес, — резюмировала богиня.
Аид тихо хмыкнул. Нельзя сказать, что эта оригинальная идея стала для него открытием — сколько он помнил, Деметра постоянно наставляла кого-то насчет неподобающих связей — однако взаимосвязь с Левкой он по-прежнему не усматривал.
— Да не любил ты ее, придурок, — презрительно сказала богиня. — Она в тебя влюбилась, знать бы еще с чего, а ты и рад вообразить, что тоже влюбился. Твое сердце не способно производить любовь, так же как и чресла неспособны производить детей.
О детях Деметра, будучи богиней плодородия, судила профессионально, но любовь однозначно не была в ее компетенции. Впрочем, Аид решил не вдаваться в детали и перейти к более актуальным проблемам.
— Может, закончим обсуждать мои чресла и вернемся к Персефоне, — предложил он, и Деметру явственно передернуло от его многообещающей улыбки. — Я понимаю, что материнские нотации способны залечить любые душевные раны, но лучше ты…
Аид принялся объяснять Деметре свой план. Сначала она рыдала и билась в истерике, но потом вроде успокоилась.
Но рыдать, конечно, не перестала.
— Я сделаю все, что ты просишь, — всхлипнула богиня, вытирая слезы пухлой рукой. — Бедная, бедная девочка!..
Аид взглянул на нее с подозрением. Он совершенно не понимал, с чего вдруг Деметре начать завывать, и что за «бедную девочку» она начала оплакивать. Владыка не усматривал в своем плане никаких явных или скрытых опасностей, грозящих как Персефоне, так и самой Деметре.
Может, «бедная девочка» — это Арес?..
— Ты можешь ненадолго прекратить истерику и объяснить, что не так? — потребовал он, проклиная свою фантазию.
Деметра шмыгнула носом:
— Я же сказала, что сделаю, как ты просишь! Просто… раз ты идешь на такое из-за моей дочери, значит, ты точно вообразил, что влюблен. Боюсь представить, в какое чудовище она превратилась!
Владыка вздохнул с облегчением:
— Если тебе станет спокойнее, мы можем считать, что я просто решил вернуть себе власть, — предложил он.
Деметра решительно вытерла нос:
— Да ты идиот.
Аид пожал плечами:
— Аэды поют, что любовь превращает воинов в безумцев, так почему бы ей не превратить меня в идиота? А что? Ты же сама сказала, что я влюблен.
Деметра наградила его очередным презрительным взглядом. У нее явно имелось свое невероятно ценное мнение насчет «любви» нелюбимого брата к обожаемой дочери.
Впрочем, Аид не нуждался в ее советах. Ее облеченное в тысячу слов «ты не можешь любить» не могло перевесить один-единственный аргумент. Который, он, впрочем, не спешил называть, чтобы не обострять временно затихший конфликт.
Если он не любил Персефону, то почему так долго терпел ее мать?!
Минта всю жизнь мечтала о настоящей любви.
О такой, чтобы сладко замирало сердце в груди, немели руки и ноги и хотелось танцевать. Чтобы быть готовой на все, а еще — жертвовать жизнью ради любимого, и любимый чтобы жертвовал тоже.
Счастье пока не находилось. И сердце у нее замирало, и ножки подгибались (особенно после бурной ночи), и мысли все о любимом (любимых), и готовы они были почти на все (а на ложе — так и просто на все), но идеала как-то не попадалось.
То мужик был страшноватым с лица и Минту не тянуло к нему больше одного-двух раз, то он не соответствовал ее ожиданиям на ложе. А еще бывало, что мужик вроде всем был хорош, но жаждал привязать ее к себе как собачку или служанку.
Или рассматривал ее как рабыню для удовольствий.
Или оказывался нытиком, как Гермес.
Или был туп как пробка.
Или у него внезапно обнаруживалась ревнивая жена, и нимфа сразу же бежала, охваченная странным чувством на стыке сострадания и брезгливости.
Или просто страсть остывала после нескольких встреч, и самым мудрым было попрощаться и разбежаться.
Так или иначе, мужики не задерживались надолго, но Минта не унывала и пробовала снова. И снова. И снова.
Персефона смеялась, говорила, что ей пора бы уж остановиться на каком-нибудь одном, но нимфочка, кажется, слишком увлеклась процессом. Мысль о том, что ее истинная любовь вдруг найдется и таки придется остановиться, приводила ее в ужас. В такие минуты Минта страстно мечтала о том, что идеальный возлюбленный не будет обременен лишними принципами и они смогут путешествовать по чужим постелям вместе, как Посейдон и Амфитрита.
