Свешников неплохо говорил по-немецки, так как в университетские времена увлекался идеями Реформации, проходил стажировку в Германии и даже писал диплом, посвящённый влиянию идей Мартина Лютера на немецкое рыцарство. Но, как это иногда бывает, на кафедре всеобщей истории места в аспирантуре не было, зато оказалось такое на кафедре истории отечественной. Пришлось поменять специализацию и заняться историей Древней Руси. Как потом выяснилось – очень даже не зря. Но знание немецкого языка осталось, хотя разговорной практики и не хватало. Свешников, пусть и с трудом, но понимал, о чём говорит Шлоссер, хотя немецкий язык начала семнадцатого века отличался от языка двадцать первого сильнее, нежели русский от украинского.
– Сколько просит почтенный старец? – поинтересовался мушкетёр.
Свешников опешил. Такой вопрос, да ещё в такой постановке, должен был задать кто угодно, но уж никак не «серый гусь». Взяв себя в руки, историк мысленно перевёл два рубля в копейки, прикинул нынешний курс ефимка и сообщил:
– Четыре талера.
– О! – уважительно сказал немец.
Подойдя к прилавку, потрогал книгу, пошелестел страницами и сказал:
– В Кёнигсберге подобная книга продавалась бы за десять талеров!
Полиглот-продавец, решивший, что потерял покупателя, немецкое «zehn»[12] понял и воспрянул духом.
– Вот, немец, а дело говорит! А я дешевле десяти уступлю. За полтора рубля.
Свешников картинно развёл руками.
– Увы, братка, больше талера не могу дать! И рад бы, да нет.
Книготорговец, понявший, что талер – это лучше, чем ничего, вздохнул и протянул манускрипт, присовокупив:
– Токмо из-за того, что братья-славяне!
Однако ж не позабыл обсмотреть талер как следует – фальшивые монеты чеканили не только в варварской Московии, но и в просвещённой Европе.
А Свешников отправился дальше в сопровождении немца.
– Кёнигсбергский университет? – поинтересовался историк у наёмника и попал в цель.
– О, Альбертина! – расцвёл тот.
Точно, Albertus-Universität Königsberg, именуемый студиозами «Альбертиной» по имени его основателя герцога Альбрехта. Не самый старый из университетов Европы, но на двести с лишним лет старше нашего МГУ.
– А у вас, герр Михайлувич, судя по всему – Краковский или Пражский? – с почтением поинтересовался немец.
– Университет Святого Петра, – ответил доцент, почти не погрешив против истины. А как обозвать по-другому Санкт-Петербургский университет?
– Университет Святого Петра? – с удивлением переспросил Шлоссер. – А где это? Надеюсь, не в Риме?
– Нет, это у нас.
Где это «у нас», наёмник уточнять не стал, а иначе Свешникову пришлось бы что-то выдумывать.
Историк уже пожалел, что начал разговор. Если немец ударится в воспоминания о студенческой жизни, поддержать разговор будет трудно. Ну, не знает бывший студент 1990-х годов специфики средневековых университетов. А ещё, не дай бог, тот начнёт исполнять какую-нибудь песенку на латыни, а доцент, к стыду своему, не вспомнил бы даже «Gaudeamus igitur». Всё, что осталось в памяти: в юности положено веселиться, потому как всех ждёт хлад могилы. Оптимистично, конечно, что уж там…
– Господин советник, а вам не кажется странным, что мы, два европейца, два образованных человека, помогаем Московии? – спросил вдруг немец.
– А что здесь странного? – пожал плечами Свешников. – Нам платят деньги, мы их отрабатываем.
– Дело вовсе не в деньгах! Берите выше!
Свешников бросил на немца заинтересованный взгляд. Фраза, высказанная наёмником, настраивала на философский диспут. И где – в Дорогобуже семнадцатого века!
Шлоссер, увидев, что нашёл благодарного слушателя, продолжил развивать мысль:
– Нам, европейцам, самим Провидением уготовано помогать России! Вот мы с вами почему-то стоим за императора Василия. Но не лучше ли будет, если русский престол займёт сын польского короля?
– А чем лучше?
– Таким образом будет восстановлена историческая справедливость, – горячо заговорил немец. – На русский престол вновь взойдёт правитель, в чьих жилах течёт германская кровь! Россия – огромная, богатая страна, у неё большое будущее. Но это возможно, только если на её престоле будет сидеть немец. Русские – великие труженики и воины, но никуда не годные организаторы!
До Свешникова не сразу дошло, о какой «германской крови» идёт речь, но потом он вспомнил, что Сигизмунд III, король Польши, был шведом, и, стало быть, его сын, будущий король Владислав (номинальный царь Московской Руси) – тоже швед.
Сколько уж там «германской» крови на самом деле текло в его жилах, сказать трудно, потому что к «германской» примешаны и польская, и литовская, и итальянская.
От рассуждений бывшего студента Кёнигсбергского университета повеяло чем-то до боли знакомым. Не иначе, отголосок баталий между сторонниками Байера – Клейна и Ломоносова – Фомина. То есть, между «норманистами» и «антинорманистами».
А немец, между тем, почти в упоении говорил:
