Пару дней назад он обнаружил подслеповатого старичка, одетого в ветхий подрясник, пристроившегося продавать книги на бочке, поставленной «на попа». В прошлый раз историк рассматривал товар, но ничего интересного не приглянулось. Сумел лишь разобрать, что были рукописные «Триодь цветная», «Общие минея» и «Житие Николая Чудотворца».
Понятное дело, что эти книги представляют огромную ценность и с художественной, и с научной точки зрения. Кто знает, может, их переписывал сам Кирилл Белозерский? Но ему, человеку светскому до мозга костей (не атеист, но и не ревностный христианин), религиозные книги были не очень интересны. К тому же он их прекрасно мог прочесть и в современном издании, где предложения делятся на слова, а не пишутся в одну строку. Историк мечтал отыскать на книжном развале что-нибудь этакое – может, неизвестный список «Повести временных лет», а то и изначальное «Слово о полку Игореве»!
– Добар дан, воивода Блекса, – поприветствовал Свешникова старик-книготорговец.
– Поздрав, – отозвался историк.
Слегка поддержав игру, поинтересовался:
– Незнам, како се зовеш?
– Скромни брат Арсени, – склонил главу книготорговец.
Значит, точно из бывших монахов. Возможно, продаёт книги из монастырской библиотеки. Бывало и такое. Обитель ляхи сожгли, монастырские крестьяне разбежались, а жить-то надо.
В опасении, что старый полиглот примется беседовать с ним по-сербски, Алексей Михайлович поспешно спросил:
– Что нового?
Брат Арсений заговорщически прищурился, вытащил увесистый том, переплетённый в побитую червяками кожу, с медными застежками. Такой книгой не то что мужика, а быка убить можно.
Свешников в великом предвкушении открыл книгу и слегка остолбенел. Сверху чётким уставом было выведено: «Владари српских земаља».
М-да… А что ещё мог приготовить книжник для серба? Книга, возможно, написана ещё до завоевания Сербии османами.
«Владари», сиречь правители Сербии – конечно же, штука замечательная, но если бы инок вытащил «Сказание о князьях Владимирских», пусть даже не XVI столетия, а «свеженькое», начала XVII века, вот это было бы – да.
– Три рубля.
Свешников присвистнул. Книготорговец заломил цену, сопоставимую со стоимостью пятистенка. Наверное, рукописная книга столько и стоила – а может, даже и дороже, но не то нынче время, чтобы ухайдакать за пергамент, исписанный незнакомыми письменами, три рубля. За такие деньги можно нанять двух, а то и трёх казаков[7] или одного немецкого мушкетёра.
Книготорговец понял его колебания по-своему:
– Ты, боярин, сам посуди – кому нынче книги переписывать?
– На Соловках переписывают, в Кирилло-Белозерской обители, – принялся перечислять историк, вспоминая монастыри, не разрушенные при Смуте.
– Хм… – усмехнулся старик. – Вестимо, на Белоозере да в Поморье пишут, да где они, книги-то эти? Им бы свои либереи пополнить, а на продажу да на заказ – мнихов нет. Да и бумагу перестали везти, а на пергамен копеек не напасёшься.
– На Соловки бумагу по Белому морю возят, из Франции, – парировал Свешников. – Ладно, так уж и быть, за пятьдесят копеек возьму.
– Да ты, боярин, Бога побойся, – возмутился монах. – Нешто в вашей Сербии совсем о своих государях забыли? Знавал я сербов, знавал. Совестливые они были, пращуров уважали! Срамота[8], боярин!
– Стыдно, это у кого видно, – ответил Свешников. – А у кого не видно, тогда не стыдно. В Сербии я такой манускрипт за… – Тут Свешников замешкался, пытаясь вспомнить название сербских монет, но, так и не вспомнив, махнул рукой:
– За двадцать денег куплю.
– Ладно, боярин, за два рубля отдам, – сказал старик. – Нигде не купишь дешевле.
У историка был всего один ефимок, выданный каждому из членов группы на карманные расходы. Правда, за эти расходы приходилось отчитываться не только перед командиром, но и перед Павленко, на которого была возложена обязанность казначея. А Дениска – тот душу вынет, если посчитает расходы напрасными.
Решив, что дальше торговаться нет смысла, Свешников уже собрался уйти, как вдруг услышал за спиной:
– Herr Berater interessiert sich für die Geschichte der Slawen?[9]
Автоматически ответив: «Ja», Свешников запоздало удивился званию «советник». Впрочем, если Дёмин для немцев – бургграф, вкупе с бургомистром, то его ближайшие соратники и должны быть, как минимум, членами Городского совета. Ладно, хоть «депутатом» не обозвали.
Обернувшись, историк увидел одного из мушкетёров отряда фон-барона. Длинный, сухощавый, в чёрном камзоле с белым воротником, чем-то напоминающим пасторский, и с порослью на щеках и подбородке – не то щетина, не то куцая бородка, не скрывавшая множества мелких шрамов.
– Август Шлоссер, – представился немец.
Самому Свешникову представляться не было необходимости. Для мушкетёров он был герр Михайлувич.
Судя по всему, Шлоссер был скромным парнем: у другого хватило бы фантазии добавить к плебейской фамилии[10] предлог «von»[11].
