— Смотри сам, но желательно — желательно, чтобы были украинцы, но те, кто твердо стоит на позициях интернационализма. Кто поработал на шахтах, на производстве и всю эту ерунду бандеровскую и в грош не ставит.
— А еврея можно выдвигать? — вдруг сказал Миронов
— Какого еврея — не понял я
— Ну, еврея. Он директор шахты сейчас. Толковый, шахту в передовые вывел, пользуется уважением у рабочих, и за словом в карман не лезет.
— Много у тебя таких евреев?
— На шахтах? Двое. Он и Звягильский. Его Иоффе[24] зовут.
— Два еврея на шахтерском труде, и ты уже избавиться от них хочешь. Ладно, выдвигай, готовь объективку. Посмотрим, что у тебя тут за горняки — евреи.
Утром, перед тем как ехать, отозвал в сторону Щербицкого.
— Владимир Васильевич, что-то мне не понравилось, как Миронов выглядит. Прикашливает еще. Все мы себя не бережем, потому обяжите по партийной линии взять отпуск и лечь в больницу на полное обследование[25]. Проследите, будьте добры.
Щербицкий кивнул
— Прослежу лично.
Про Николаев и рассказывать особо нечего, за исключением того что там строят авианосцы, и по возвращении я поставлю вопрос о порочной системе комплектования флота, когда по тоннажу пытаемся догнать американцев, но нет ни одного полноценного авианосца с катапультами. Дал указание поработать над обликом города, над его исторической и курортной составляющей — и поехали в Одессу.
Одесса это больше чем просто город, больше чем просто курорт. Одесса — это целая отдельная цивилизация.
Строили ее русские, евреи, греки, украинцы и Бог знает кто еще. Появился сплав, которого больше нет нигде, только некоторые города можно сравнивать с Одессой. Танжер, Ницца, Венеция в новом свете Нью-Йорк и Майами, наверное.
Это называется Identity, в мире, который наступит двадцать лет спустя, это ценнейшее качество. Если над Одессой начать работать уже сейчас, через двадцать лет она будет принимать туристов больше чем Венеция.
Если и передергиваю то совсем немного.
Первым секретарем в Одессе был товарищ Ночевкин. Родом он был из Донецка, потому развивал промышленность, порт, сыпал цифрами — и не понял, за что ему попало.
Когда ехали в порт, я приказал остановить машину, вышел. Мрачно посмотрел на обшарпанные старые дома…
Ночевкин понял по-своему
— Их уже готовятся расселять, Михаил Сергеевич?
— Зачем? — мрачно спросил я
— Ну как… аварийные. Многие условно пригодны для жилья или уже непригодны. Мы строим город — спутник.
— Сколько этажей?
— Сколько этажей там дома? Пять и девять?
— Анатолий Петрович… и это, кстати, всех касается. Снести просто. Пригнал трактор… бульдозер… и нет куска истории. А ведь многие эти дома революцию видели!
— Даже если у домов нет заключения комиссии об их исторической ценности — все равно, центр города представляет собой ценность сам по себе. Куда нельзя лезть с лопатой и бульдозером. Как бы ни было сложно, надо консервировать, реставрировать, восстанавливать. Неужели в городе нет тех, кто его любит, кто любит исторические памятники и готовы поработать ради их сохранения?
— Ищите, привлекайте неравнодушных. Но эти дома должны оставаться в Одессе. Нельзя в городе погром устраивать, запрещаю.
В Одессе — я попросил подготовить выступление еще и перед молодежью. С этой целью — собрали ВУЗовский актив в основном из Одесского госуниверситета.
Почему молодежь? Потому что мы ее упустили. Уже — упустили. У молодежи нет с нами ничего общего, когда родители советуют как жить — они понимают, что так больше не живут.
Тут вопрос не только в длинных волосах, рок-группах и кое-где уже увлечении наркотиками. Речь о том, что между поколениями нет общего языка и общей идеологии. Их деды на жилах, на крови строили страну, но сейчас они стары и смешны, когда говорят к примеру "зачем тебе трое штанов, у тебя всего одна задница". Их отцы спустились с небес на землю к потребительской триаде "дачка, тачка и собачка" но при этом осталась в прошлом идея на которой строилась страна. А новой они не придумали. Все это нытье под гитару у костра — это песни проигравших. Молодежь же делится на две неравные категории. Это те, кто готов идти в андеграунд и сжигать свою ненужную жизнь загулами, водкой и наркотой. И те, кто отлично знают, с какой стороны бутер маслом намазан и готовы отбросить уже те последние приличия, которые еще останавливали их отцов в борьбе за место под солнцем. Кто-то идет в подростковую группировку, как в Казани и готовится стать рэкетиром. Кто-то идет в комсомол и готовится дербанить страну уже в открытую.
Важно то, что герои девяностых — они все не в девяностом родились. И Перестройка — если так глобально помыслить — накрылась именно поэтому. Перестройка задумана шестидесятниками, а сорвана восьмидесятниками, затопившими страну кровью братковских разборок. Дети быстро подвинули отцов, которые упустили их, как в свое время и их отцы упустили их самих.
