Советский проект — наследует народничеству, и хотя сам Ленин постоянно метался, то клеймя народничество, то считая Льва Толстого зеркалом русской революции (а это к слову не так) — львиная доля большевиков, это либо бывшие народники, либо дети народников. Народникам было свойственно обожествление простого мужика, крестьянина и сельского тяжёлого труда на земле. И они в упор отказывались видеть всё то плохое, что оставили в мужике двести лет крепостного права (и это никуда в 1917 году не делось) и более того, они отказывались даже возглавить этот мужицкий поход к светлому будущему. Считая, что их дело — свергнуть самодержавие, а то что дальше — это не и дело, и не надо готовиться принимать власть, и не надо писать программу, конституцию. Что как только настанет свобода — народ сам из толщи народных масс выдвинет вождей и примет новую программу для жизни, которая будет a priori лучше того что придумают они, потому что её придумает великий и мудрый русский народ, тот самый бесхитростный Иванушка.
Вот только народ — почувствовал себя брошенным, и сначала бросился растаскивать землю, а потом, когда стало совсем невмоготу — стали «бить шляпу».
Потом пришла власть суровая, немногословная — и народ ей покорился, и воспел осанну сильной руке, но лучше не стал. Просто всё стало привычнее и стало возможным опять перекладывать ответственность и играть «от слабой позиции», чего наш народ прекрасно всегда умел.
Как у вас с английским? Переведите — чашка разбилась. A cup was broken.
О! A cup was broken. Дословно — чашка была разбита. То есть она не сама разбилась, её кто-то разбил. Точного перевода нашего «чашка разбилась» в английском языке нет, и правильно, что нет — чашка не может разбиться сама, её всегда разбивает кто-то. А у нас это самая популярная формулировка. Чашка разбилась. Революция случилась. Война началась. У нас с детства в сознание детей закладывается благодаря этой формулировке отсутствие связи между действием и результатом. И виной. Всё как бы само собой произошло и потому виновного в том, что чашка разбита — нет.
Точно так же эти люди — молодцы будут говорить «Союз развалился». Проголосовать на референдуме ещё пошли, а вот защитить свою позицию, свой голос…
А теперь вопрос — это вот с ними надо строить коммунизм.
Зашёл один из помощников
— Михаил Сергеевич…
…
— Борис Карлович в приёмной
Я закрыл папку
— Пусть заходит…
Есть что-то очень трагическое в том, что из среды латышей вышли как непримиримые противники, так и яростные сторонники советского проекта. Ленин сам признавал что советская власть не устояла бы без латышей, до конца двадцатых в Кремле латышский язык был наравне с русским
Сталин в тридцать седьмом практически всех, кто уцелел к тому времени из латышей — приказал расстрелять. Ему они были не нужны. Более того — опасны. Потому что они — изгнанники своего народа — пришли в партию ради ИДЕИ. И только ради идеи готовы были оставаться, верность царю, вождю — их не устраивала. А Сталина не устраивало ничего другого кроме верности ему лично. Кроме того, Сталин прекрасно понимал, как опасно держать в государстве бывших подпольщиков, прекрасно знающих что такое подполье. Героям хорошо поклоняться, когда они мертвы…
Отец Бориса Пуго был латышским стрелком, мать — подпольщицей. Когда их отряд попал в окружение, Карл Пуго обрезал партийный билет в форме пятки сапога, так в сапог и вложил и пошёл на прорыв. Прорвался. Потом работал на Коминтерн. В конце тридцатых их дважды пытались арестовать. Мать скрывалась, а Карл Пуго шёл в ЦК — и оба раза ордер об аресте был отменён. В сороковом году назначен первым секретарём Рижского горкома. После войны возглавлял Высшую партийную школу.
Борис Пуго по совету отца пошёл на завод, но там стал стремительно продвигаться по комсомольской линии. В КГБ его выдвинул Семён Цвигун — в порядке укрепления кадров комитета, тогда было так принято — кроме того Пуго был ещё молод и работоспособен. И честен. Он не «оброс имуществом» — как тогда говорили. Жил на служебной квартире — какую давали. Ему не нужна была ни дача ни личная машина — их у него и не было никогда. Отец и мать научили, что коммунист должен жить аскетично[50].
Исходя из тех данных, что мне подобрали, я прекрасно его понял. Долго шёл по промышленной и хозяйственной линии, секретарил в крупном и промышленно развитом городе — значит, специфику понимает, все болячки знает, и сделать его сторонником экономической реформы будет легко. В КГБ он работал всего четыре года. Но всё же что-то оттуда почерпнул.
Чего в нём нет — так это звериной жестокости, как в сталинских сатрапах, несгибаемой воли и окаянства как в Ельцине. Он рос в приличной, почти европейской республике, в приличной среде, а не как Ельцин — среди послевоенной безотцовщины и шпаны, где надо утверждать себя кулаками. И работать начинал — на рижском заводе, а не как Ельцин, на стройке с уголовниками.
