Не знаю, возможно ли, чтобы в один и тот же момент лицо холодело от страха и горело румянцем стыда, но я испытал именно такую странную смесь, мучимый и раскаянием, и раздражением.
Уайлс!
Пока что он младший научный сотрудник в Кембридже и доцент в Гарварде. А лет через семь Уайлс вплотную занялся бы теоремой Ферма, и доконал бы ее в девяностых.
Но тут является Эндрю Соколофф, и говорит: «А мне нужней!»
Я выдохнул и с усилием шевельнул мимическими мышцами, словно задубевшими на морозе, цепляя самую обаятельную из моих улыбок.
— Рад знакомству, мистер Уайлс!
— О, просто Эндрю! — расплылся очкарик. — Когда я получил приглашение в Ленинград, то колебался, как метроном! Опасная Россия… Казаки в ушанках… Матрешки, икра…
— … Медведи с балалайками, сосущие «Russian vodka», — покивал я, продолжая ассоциативный ряд.
— Да! — мелко захихикал Уайлс. — Да! Но потом мистер Коутс сказал, что американцы организуют встречу с математиком, доказавшим Великую теорему! И мои сомнения… как это… sdulo!
— А давайте выпьем, Эндрю! — я ухватил бутылку «Гленфиддих» за горлышко, и плеснул на донышко бокалов. — За встречу!
— Oh, yeah! — кадык на худой шее англичанина судорожно дернулся, провожая глоток.
Зажевав бутербродиком, я немедля подлил, делясь давней русской премудростью:
— Между первой и второй перерывчик небольшой… Ну, поехали!
Культурно-массовое мероприятие в резиденции генконсула США наполнялось смыслом и значением.
— Oh, yes, be chill!
Тусовку якобы в мою честь я покинул, когда уже стемнело. Разжидевший днем снег подмерз и хрупал под ногами, но холод не чувствовался — меня грело виски. Даже не сам крепкий настой, лет двенадцать томившийся в шотландских подвалах, а приятельские отношения с Уайлсом, которые «скотч» укрепил по стародавнему нашенскому обычаю.
Мы как будто помирились — и Эндрю простил «тёзке» списанное в будущем доказательство… Уж не знаю, чего там добивался Вудрофф, но лично мне полегчало!
Я поднял голову и улыбнулся синим мерцающим звездам — тучи расползлись, рассеялись, оголяя бесконечную черноту космоса.
[1] В РИ Е. М. Примаков в 1979 году являлся директором Института востоковедения.
За пережитыми волнениями, приятными и не очень, за будничной суетой мимо меня промахнуло пятнадцатое марта.
Памятная дата. Да, памятная…
Ровно два года я здесь, в этом времени, в этом мире, благословенном и пр о́ клятом, где инферно и парадиз бесстыдно соседствуют, подчас смешивая нечестивую черноту со святой белизной — в пошлую житейскую серость.
Меня здесь гоняли — и еще как гоняли! — но ведь не словили до сих пор, не заперли в унылом ЗАТО… Выкрутился. И счастлив!
Да, несмотря ни на что, я счастлив здесь и сейчас. Спасибо Сущности, спасибо судьбе… Хотя бы за то, что юн и здоров, что, вот, дошагал по Владимирскому от самого метро и нисколько не устал, что приближаюсь к Невскому, исполосованному шинами красно-белых «Икарусов» и светло-оливковых «Волг» с шашечками, бело-голубых «ЗиЛов» и желто-синих милицейских «луноходов».
А вокруг ни единой приметы тошного грядущего, где изврат возведен в норму, а ловкий фейк подменил неудобную правду! И у меня есть мечта, есть надежда, что будущее осветлится до «прекрасного далёка»…
…Лишь остановившись на углу, я вдруг осознал, что за моей спиной тот самый безымянный кафетерий, куда я обещал сводить Тому. Тамару Афанасьеву.
Когда-то это заведение прозвали «Подмосковьем» — сверху давили этажи ресторана «Москва» — но после перекрестили в «Сайгон», и поделом. Вечерами сюда заваливалась голоштанная богема, скучая по кабацким нравам. Хиппи в плетенных хайратниках «аскали на прайс», а непризнанные пииты регулярно били друг другу лики. Атмосферное местечко.
Насмешливо фыркнув вдогон своим мыслям, я решительно зашел в кафе. Сегодня всего четыре урока было, я даже проголодаться, как следует, не успел. А до пяти в «Сайгоне» малолюдно — вон, даже милиционер не реет у входа. Зато тихо и воздух не спертый.
Барчик у входа я надменно миновал, сразу проходя в кофейный «зал» — в коридорный объём его стен, размалеванных огромными петухами, к серым круглым столикам-стойкам. Чуть дальше, в закутке со стульями, подкреплялась парочка быстроглазых личностей, а сбоку глыбился алтарь истинных ценителей — буфет с пятью венгерскими эспрессо-машинами «Омния-Люкс».
— «Маленький двойной», пожалуйста, — показал я два пальца.
— С вас двадцать восемь копеек, — мило улыбнулась статная кофеварщица.
Наверное, я ей приглянулся — девушка в чинном платье, похожем на школьное, в крахмально-хрустящем передничке и ажурном ободке на крашенных хною волосах, сыпанула в рожок полновесных четырнадцать грамм молотой арабики. Иные клиенты и половины нормы не удостаивались…
Кофемашина утробно зашипела — и нахлынул несравненный летучий аромат. Вбирая его лёгкими и всем нутром, я вдохновился, продлевая товарно-денежные отношения:
— О-о… Мне тогда еще песочные полоски… И «корзиночку»!
