– А очень просто, – ответил Шульц, с удовольствием приступая к обстоятельной речи, – есть одна историческая гипотеза по этому поводу: предполагают, что Каупо крестился задолго до прихода крестоносцев в Ливонию, в связи с этим называется одна дата – 1191 год. Тогда, кстати говоря, в ливонских землях уже начал свою миссионерскую деятельность первый епископ Мейнхарт, который на свой страх и риск обращал в католичество первых ливов. Поначалу – добровольно. Все их имена, кстати, перечислены в «Хронике» Генриха, но Каупо среди них нет… Да и чего ради, спрашивается, языческому вождю, каким и был Каупо, потребовалось принимать христианскую веру? Какие у него к этому были побуждения как у предводителя ли-вов, занятого по большей части охотой, боевой подготовкой дружины и бесконечными войнами с соседями. Ровно никаких… Вот и выходит, что этого ливского князя крестили при рождении!
Шульц с торжеством посмотрел на мое изумленное лицо и продолжил.
– Значит, его родители тоже были крещены. А как?.. Дело в том, что в конце XII века племена ливов находились в вассальной зависимости от православного Полоцка, и вполне возможно, что отец Каупо – ливский князь – вполне мог закрепить договор о вассалитете династичным браком с русской княжной, православной христианкой, при этом приняв христианскую веру, впрочем, довольно условно, оставшись по сути язычником. А вот сына, родившегося в этом династичном браке, крестили уже по всем законам православия, так что он вырос уже не язычником, а христианином.
Я молчал, обдумывая услышанное.
– И вот еще что, – чуть погодя добавил Шульц, – Каупо никакой не выродок. Хоть и спаливший свой родовой замок вместе с сородичами, но он, на мой взгляд, был просто прагматичным правителем малого народа, понявший раньше других всю бессмысленность борьбы против немцев, а также выгоду, которая сулила ему новая власть. Он, к слову сказать, пытался спасти своих соплеменников в 1212 году во время восстания ливов, восстали они тогда против непомерных податей и разных притеснений со стороны немцев, он пытался заступиться за них во время переговоров ливских старейшин с крестоносцами. Это зафиксированный летописью факт.
Я отлично понимал бо́льшую осведомленность Шульца в обсуждаемой теме, но, тем не менее, остался при своем мнении, и доводы Шульца меня не очень-то убедили. Тем временем мы подъехали к Сигулде, и желание отстаивать свою точку зрения у меня вовсе исчезло, настолько я был поражен увиденным вокруг… Оценить красоту этого живописного края, которую латыши не без гордости называют «латвийской Швейцарией», а древние ливы окрестили «садом Богов», я смог, когда мы вышли к станции канатной дороги, расположенной на верхушке одного из высоких холмов, соединяющей Сигулду с Кримулдой, еще одним курортным местечком, соседствующим с Турайдой. С платформы «канатки» открывался поистине завораживающий вид на древнюю долину Гауи и простиравшихся перед нами, на сколько хватало глаз, бесконечную гряду зеленых холмов, сплошь поросших лиственным лесом. Я осмотрелся… Вдали, справа от дороги, идущей от Сигулды в Турайду на одном из холмов среди зеленых крон деревьев кровавой точкой алела черепичная крыша. Это была макушка круглой башни Турайдского замка: я как взглянул в ту сторону, так сразу и ахнул, да, не близкий предстоял нам путь, через гряду холмов по горным тропам, можно и заплутать по дороге… Когда мы уже собрались отправиться на другой берег, наши планы сорвались, – внезапно послышался беспокойный перезвон колокольчика на трамвае, отправляющемся в сторону Кримулды, мы опрометью бросились к месту посадки, но не успели. Глядя, как плавно отдаляется от нас аккуратный желтый вагончик, мягко шурша шестеренками, Шульц с досадой чертыхнулся, ведь следующий должен был отойти на другой берег Гауи только через сорок минут. Мы, не раздумывая сразу двинулись пешком через Гаую – разве могли позволить себе потерять впустую столько времени? И минут через двадцать, быстро спустившись по дороге, огибающей гору, уже стояли на трехарочном мосту – мокрые от катившего с нас ручьями пота. Было зверски жарко и душно, пекло́, словно мы находились в африканской Сахаре, – как я уже упоминал, июль в том году выдался на редкость аномальный. Мы уныло переглянулись: дорога теперь поднималась в гору, и не осталось никаких сил переться дальше; самым разумным было освежиться в Гауе, неторопливо несущей синие воды в сторону Рижского залива. Перегнувшись через перила Шульц ехидно спросил:
– А не слабо сигануть вниз, чувак?
Я тоже глянул на воду. Ого, как высоко, наверное, метров десять будет, а то и все пятнадцать!
– Я что, похож на психа? – ответил я с достоинством, хоть на самом деле и являлся психом по жизни, но жизнью своей безусловно дорожил, – прыгай сам, если хочешь.
