Я же опять вернулся к «Хронике», но продолжил читать уже не авторский текст Генриха, чуть подустав от перебора в летописи всяких разных средневековых топонимов и не соответствующих современным, отчего не всегда было понятно, где конкретно происходят описываемые события, а взялся за обширное введение Аннинского, надеясь найти ответы на возникшие по ходу чтения вопросы, и стал скорее даже не читать, а просматривать текст по диагонали, перепрыгивая с абзаца на абзац в поисках чего-либо заслуживающего моего внимания. Прыгая через строчки, глаз вдруг наткнулся на знакомое название… Папендорф! – поповский двор, говоря по-русски, тот самый Папендорф, про который спрашивал Шульц, я начал читать дальше и оказалось… Впрочем, уместно обратиться к той части введения Аннинского, где на основе ливонских актовых данных рассказывается об одной занятной персоне – клирике из Папендорфа, по имени Генрих, который одно время – предположительно в конце двадцатых годов XIII века, то есть когда и создавался автором текст «Хроники» – был приходским священником в эсто-ливской области Зонтагана к северу от реки Салис, где мирно занимался рыболовством вместе с туземцами, ловя там миног… Так вот, впервые отождествил личность Генриха Латвийского, дата смерти которого так и не установлена, с этим самым плебаном из Папендорфа, умершим после 1259 года, один из позднейших исследователей «Хроники Ливонии» немецкий историк Беркгольц. Оказывается, имелись сохранившиеся средневековые документы, в которых отображен интересный факт, как в 1259 году плебан Генрих из Папендорфа – уже очень дряхлый и немощный старик, под присягой дает показания, поэтому его спешат допросить, а то вдруг еще помрет, показания свои он дает очень важные – по поводу спорных владений, всегда бывших спорными между Орденом и рижским епископом, как известно, соперничавших на протяжении всей истории Ливонии. И Беркгольц заключил, что такая важная фигура, как Генрих из Папендорфа, не могла не отобразиться в «Хронике Ливонии», но там описан только один Генрих – так называемый Henricus de Lettis, то есть Генрих из Леттии, сам автор летописи, поэтому, умозаключает Беркгольц – папендорфский плебан 1259 года и Генрих Латвийский – тождественны.
Эта довольно правдоподобная гипотеза позволяет протянуть нить биографии Генриха значительно дальше, чем делали это немецкие исследователи ранее еще до Беркгольца и, если ей верить, то в 1259 году Генриху должно было быть не менее 72 лет (считается предположительно, что он родился около 1187 года), но верится с трудом, что он более тридцати лет больше ничего не писал – для истинного писателя, как я понимаю, пусть и средневекового, что с того? – это просто немыслимо, во всяком случае до нас, кроме его главного труда, больше ничего не дошло. В связи с этим напрашивается новый вопрос: а почему, собственно, Генрих не продолжал писать, оставаясь в живых? Наверное, не было стимула для этого или не было соответствующего поручения, ведь «Хроника Ливонии» писалась по воле епископа Альберта, а тот умер в январе 1229 года, унеся в могилу свою волю, новый же – четвертый после него – епископ Николай, человек, тихий кроткий и совершенно неозабоченный идеей создания собственного жизнеописания, мог и не чувствовать нужды в личном историографе, предоставив человеку с дарованиями летописца и писателя спокойненько ловить миног.
Поэтому первое, что я сказал Шульцу, когда он появился с пачкой свежеотпечатанных снимков, было:
– Я нашел разгадку по поводу непонятного Папендорфа.
– Да? – удивился Шульц. – И где конкретно, если не секрет?
– Во введении Аннинского, в разделе, касающихся сведений об авторе «Хроники», – и я ему показал место в книге с закладкой, – только я не понял, где он находится, этот Папендорф в современной Латвии…
– Под Валмиерой, во времена Генриха эта местность называлась Идумея, – буркнул Шульц, забирая у меня книгу.
– Мне эти названия ни о чем не говорят.
– Чувак, это на берегу реки Гауи в ста километрах от Риги и пятидесяти до границы с Эстонией, – и углубившись в текст, он произнес в задумчивости, – надо же, как интересно… как это я прозевал такую важную информацию!? – ну, и лопух!.. ладно, проехали, ну, теперь мой черед удивлять, – сказал он и сунул мне в руки колоду влажных фотографий, которые будто каленым железом меня обожгли, что совсем неудивительно, поскольку на них я увидел молодую женщину… в чем мать родила, без всяких комплексов – я бы сказал даже с истинным наслаждением – позировавшая на камеру в самых неприличных позах. У меня тут же перехватило дыхание, и кровь прихлынула к лицу, обдав всего меня первобытным жаром.
