Скажу откровенно, мое появление не вызвало особого восторга – там и без меня воняло тухлятиной будь здоров как, но, знаете ли, моя вонь была не чета рыбной. Особая, все «ароматы» перебивала – все тут же стали воротить носы в сторону, морщиться, строить недовольные рожи и закатывать глаза, будто они сейчас повалятся в обморок, согласен, муторно вдыхать подобную вонь. Конечно, мне было очень совестно, но что поделать, отмываться-то все равно нужно. Я чуть от стыда не сгорал, а тут еще неугомонные мальчишки, демонстративно зажимая носы, орали, дразнились, бегали кругами и бросали в меня мелкие камушки.
– Вонючка! Вонючка!
Какой-то сердобольный работяга или ремесленник, шагавший мимо со здоровенным молотом на плече, заметив мой плачевный вид, не стерпел, отвесил подзатыльник одному из мальчишек и рявкнул остальным сорванцам, чтобы они проваливали поскорее отсюда, пока не заработали лещей – мальцов точно ветром сдуло. Потом мужик обратился к толпе, вопрошая и простерев в мою сторону мозолистый перст:
– Неужто славные рижане отныне перестали быть добрыми христианами?.. Помогите же этому сирому отроку, пришедшему к нам из дальних заморских стран, как я сужу по его диковинному платью!.. Хоть и нелепа на нем одежа, а ведь он тоже человек!
Все тут же молча, будто застыдившись, расступились, пропуская меня к колодцу, а одна девушка с алым румянцем на щеках предложила помощь – она долго держала ведро и лила воду, чтобы я мог ополоснуться, оттереть и отжать замаранное сукно. Откуда ни возьмись появился жбан со щелоком – неизвестно кто принес, я тут же благодарно пустил его в дело, и вскоре моя одежда вновь стала чистой, только вот руки здорово свело – больно ледяной оказалась колодезная водица. Бушлат, конечно, заметно потяжелел, с него непрерывно капало, хоть я и отжал сукно, но, слава богу, мерзкий запашок пропал, и я смог с облегчением вздохнуть.
Тем временем на рыночной площади стало многолюдней, начался торг, горожане сновали мимо рядов, прицениваясь к товару и громко торгуясь делали покупки. Я с любопытством оглядывал разношерстную толпу: мужчины и женщины, взрослые и дети, миряне и священники, знать и челядь, рижане и пришлые – похоже тут собрались люди всех сословий и званий.
Жаль, не было лишь двух знатных особ, пребывающих на самом верху феодальной лестницы Ливонии: достопочтенного рижского епископа Альберта и благородного магистра ордена Меченосцев доблестного рыцаря Фолквина – уж этих, будьте уверены, я бы за версту отличил от других… Спросите, как? Да очень просто: по многочисленной свите и особому почтению, что оказывали бы горожане, появись они тут.
Зато мне повстречались два великолепных пеших рыцаря… Я как увидел их, прицепился к солидному горожанину с вопросами, и в выборе эксперта не ошибся, тот с готовностью растолковал мне, что один из них – светский рыцарь-пилигрим, недавно прибывший из Тевтонии для участия в войне с язычниками, чтобы таким образом замолить грешки, содеянные им на родной земле, второй – меченосец, как и положено, облаченный в белый плащ, на деле оказавшийся серым с грубо вытканным на левой стороне красным крестом – символом католической церкви, а под ним красным мечом – знаком защиты христианской веры. Оба рыцаря, разумеется, были при оружии, но без доспехов, в кожаных камзолах с овальными отметинами на них от снятых кольчуг, оба с непокрытыми головами. Их железные шлемы держали в руках молодые, если не сказать юные – почти мои ровесники – оруженосцы, сосредоточено и молча следовавшие за своими господами. Рыцари вели оживленную беседу о новостях славного немецкого города Любека, откуда оба были родом. Меченосец, который, сто лет – никак не меньше – не бывал на родине, с жаром расспрашивал, а второй ему подробно ответствовал. Они поминутно останавливались, то один, то другой восклицал: «Спаси, Господь, и помилуй наши души!» или «Да не накажет Господь меня за гордыню!» или еще «Клянусь святым Георгием!» Потом, как я понял, у них возникло желание заглянуть в харчевню, чтобы пропустить стаканчик-другой вина. Я навострил уши, вознамерившись отправиться туда же, ведь пустой живот давно напоминал о себе. Харчевня находилась тут же на рыночной площади у внушительных размеров контрольных весов и позорного столба с клеткой для городских дебоширов и пьяниц… Срамной столб для публичных наказаний нарушителей принятого уклада жизни города пустовал, а вот в железной клетке на потеху горожанам закиданный отбросами и объедками валялся бедолага-пропойца, еще не протрезвевший после ночного пьяного дебоша…
Рыцари подошли к двери харчевни – двухэтажному деревянному дому с вырезанным из жести кабаном, торчащим на крыше на высоком шесте, над сей незатейливой вывеской вился сизый дымок от горящего очага, и тут внезапно передумали – то ли наличности пожалели, то ли жалкий вид пропойцы заставил вспомнить одну из божьих заповедей насчет пагубности пьянства, то ли еще что-то, только они развернулись и бодро зашагали в сторону орденского замка.
