Вслед за мной хохотнул и сам Катковский. Потом, как и положено приличному меломану, счел необходимым поделиться последними музыкальными впечатлениями. Оказывается, пока я дрых, он без конца слушал Grand Funk, так толком и не поспал – каждые двадцать минут вскакивал с постели, чтобы перевернуть пласт на вертушке. Особенно его зацепил альбом We’re An American Band, признался, что совершенно очарован ярким барабанным вступлением к заглавной «открывашке» – в этой песне Дон Брюер и вправду отличился: мало того, что неподражаемо молотил по барабанам, так еще и песню собственного сочинения запевал так, что по телу бежали мурашки восторга.
– Невообразимо мощная группа – этот Grand Funk! – восторгался Катковский американцами с Восточного побережья, – цельная и патриотичная, и не фальшивая – таких в Третьем рейхе нет!.. Не жалко, что альбом продал? – нет?! странно… я б никогда с ним не расстался…
Потом глянул на часы и спохватился:
– Мать честна́я, у меня ж – репетиция!
Без промедления мы вскочили на ноги и направились к калитке.
Отсутствие Шульца его ничуть не смутило, оказывается, он предупредил об отлучке и предусмотрительно взял адрес виллы, куда собрался прибыть после завершения своих таинственных дел. По дороге Катковский рассказал о товарищах по группе. Все они – латыши и старше его на два-три года. Все из богатых семей, без пяти минут с консерваторским образованием, одним словом – мажоры. Но к нему относятся вполне прилично – с уважением и по-дружески, понимая, что второго такого, как Катковский доподлинно рок-н-ролльного барабанщика, врубающегося в тонкости их музыкального стиля, им вряд ли найти.
– Walküre для меня – прежде всего перспективная работа, уникальная возможность получить профессиональный опыт и изменить статус… – разъяснил свою позицию Катковский, – убежден, настоящий профи обязан уметь играть в любом стиле – хоть классику, хоть джаз, хоть черта лысого в ступе… Лично я, как ты уже, наверное, понял, люблю совсем другую музыку.
Мы срезали часть пути, миновав небольшой пруд, сплошь заросший камышом, потом по узкой тропинке прошли через дикое поле с травой по пояс мимо какого-то захудаленного заводика в полтора этажа, с чадящей трубой, несмотря на праздники! – и скоро вышли на проселочную грунтовую дорогу, похожую на улицу Эйженияс, но с совсем другими домами, домами состоятельных людей – двухэтажными каменными зданиями за крепкими заборами, с теплыми гаражами и солидными хозяйственными постройками.
Вскоре мы подошли к последнему дому на улице, больше походящему на загородную виллу. Из-за забора доносилось негромкое журчание воды…
– Один-единственный дом с фонтаном во всей округе, и еще кое с чем, – загадочно сказал Катковский, – словом… добро пожаловать на виллу «Ля Мур».
Прежде чем нажать на звонок у калитки, Катковский указал рукой на двухэтажный дом из красного кирпича на противоположной стороне – явно нежилой фонд. Он судорожно вздохнул и изменившимся голосом произнес:
– Вот где вкалывал мой отец до самой смерти, обеспечивая куском хлеба семью – помнишь мой полуночный рассказ?… Завод «Радиотехника». Выпускал известные ламповые радиоприемники «Рига», сейчас его, по-моему, перепрофилировали, да и приемники давно на транзисторах работают.
Калитку открыл пожилой привратник и молча привел нас в просторную комнату первого этажа. В ожидании хозяйки я успел осмотреться: нет, назвать комнатой ее язык не поворачивался – большой зал с изразцовым камином и огромными окнами: одни выходили на южную сторону – с видом на фруктовый сад, другие – на северную, с гаражом и дровяным сараем. Середину зала занимал черный концертный рояль, а вокруг на полу стояли вазы с розами – прямо-таки глаза разбегались от их изобилия, ассоциировавшихся с былым успешным спектаклем. Стены украшали картины, добрая половина которых была посвящена балету – танцующие балерины «плыли» по воздуху, шнуровали пуанты, упражнялись у станка с зеркалом, отдыхали на скамейке… Висел здесь и портрет самой примадонны в молодости, одетой в театральный костюм, – мадам Баттерфляй?.. может, рабыня Аида?.. Впрочем, не берусь точно сказать, кого конкретно представляла она, не такой уж я знаток оперного искусства. А то, что это – портрет хозяйки дома, я догадался сразу. Катковский же молчал, ничего не объясняя мне, только с любопытством следил за моей реакцией.
А когда она вошла, я не сразу узнал ее, и неудивительно – неприбранная, без грима, с распущенными седыми волосами в пеньюаре, видно, только встала с постели. Пеньюар, спору нет, был роскошный, из нежного струящегося шелка изумрудного цвета, и остроконечные туфельки, похожие на восточную обувь, тоже замечательные, но в целом – чучело-чучелом…
Мы поздоровались. Катковский, ничуть не робея, представил меня, как друга из Нарвы, заметив, что мой родной язык – русский, но уточнил, что владею и немецким.
– Зачем немецкий? – произнесла госпожа Мартинсоне приятным грудным голосом и засмеялась, – я еще не успела забыть русского.
