– Там, где я был, меня уже давно нет, – огрызнулся я, после его мрачного приема у меня пропало всякое желание посвящать его в волшебство этого вечера, и в тон ему язвительно спросил, – ты с кем это собрался в бадминтон играть?
Неожиданно на полном серьезе он объяснил:
– Представь себе, у Катковского нашлась вторая ракетка и пара воланов. Мы бы с ним давно уже сыграли, да он торопился на работу. Завтра с утреца и сыграем. Проигравший, как водится, будет проставляться выпивкой.
Признаться, я тут же чуть не грохнулся наземь – нет, не от перспективы неминучей пьянки, которую я, разумеется, проигнорирую, онемел совсем по другой причине – только подумайте! – это ж надо было переть через такой нешуточный зигзаг времени дурацкую ракетку, чтобы сразиться в бадминтон в альтернативном времени ради выпивки. У меня просто не было слов. Идиотизм!
Я устал зверски и уже готов был завалиться спать. (Катковского нам ждать было бессмысленно, он предупредил, что «Лоэнгрин» – опера чудовищно длинная: в трех действиях с двумя двадцатиминутными антрактами, заканчивается в полночь, а ему еще потом на сцене ишачить.)
Но Шульц на покой не собирался, он долго шебуршился в необъятном рюкзаке, пока с удивлением не вытащил из него пакет, завернутый в вощеную бумагу – на ночь глядя, понимаете ли, решил заняться ревизией имущества, никак не может угомониться. Он развернул пакет и с изумлением вскрикнул:
– Это что еще за хрень такая, чувак? Пластилин, что ли!?
Я как глянул на его «пластилин», так у меня все внутри похолодело. С опаской взял в руки, повертел, внимательно осмотрел…
Это был брикет, спрессованный из однородной тестообразной массы светло-коричневого цвета, довольно-таки правильной формы. Весом примерно около килограмма. По виду своему и на ощупь вещество действительно напоминало пластилин, вернее сказать – пластилин с песком… но сомнений в его реальном назначении у меня не было никаких.
– Шульц, это не пластилин. Это… пластит.
– Пластит? – непонимающе протянул Шульц. – А что это такое?
– Другими словами – пластичное взрывчатое вещество. По мощности почти как динамит будет. Если рванет – от нас одни рожки без ножек останутся.
Шульц боязливо отодвинулся в сторону.
– Не дрейфь, чувак, – успокоил я его. – Сам по себе пластит не взорвется, его можно мять, бить, даже можно стрелять в него – все эти действия все равно не вызовут детонации, – для наглядности я начал интенсивно мять брикет, но Шульц попросил не делать этого, и я не стал трепать ему нервы, спокойно продолжив растолковывать, – чтобы пластит рванул, кроме взрывчатого вещества необходим взрыватель. А его, как видишь, тут нет…
– Погоди секунду, – вдруг прервал меня Шульц и нерешительно сунул руку в рюкзак, пошарил там и вытащил второй сверток, размером побольше первого, он опасливо передал мне трясущимися, как у алкаша, руками. Едва я развернул бумагу, как на колени вывалились все недостающие причиндалы к «адской машине»: широкий скотч, деревянный штырь, с помощью которого делается отверстие в пластите для закладки капсюля-детонатора, пара-тройка детонаторов в виде медных трубочек, запаянных с одного конца – для безопасности они стояли, наполовину утопленные в гнезда компактного деревянного пенала и, сам механизм, потребный для приведения детонатора в действие, в данном случае – самые обыкновенные карманные часы с тремя стрелками, снабженные тонкими цветными проводками. Часики, кстати говоря, были на ходу – красная тоненькая стрелка, мелко вздрагивая, отбивала секунду за секундой… Волнуясь я, тем не менее, скрупулезно все объяснил и показал – что, куда и как присоединяется, словно являлся бывалым подрывником. На самом деле, объяснения помогли мне успокоиться и сосредоточиться, но, главное, внушить Шульцу мысль о серьезной опасности, заключавшейся в предметах, дабы по незнанию он не натворил глупостей. Особое внимание я обратил на осторожное обращение с детонаторами, так как от удара, трения и нагревания они могут сами по себе взорваться, и тогда можно запросто остаться без трех пальцев или глаза, а то и жизни лишиться, если сдетонирует пластит.
