Часы в доме еле слышно пробили восемь раз, солнце давно уже зашло, и наступившие сумерки живо сменила долгожданная тьма, так необходимая для лучшего восприятия шоу. По краям аллеи разгорались расставленные в шаге друг от друга масляные лампадки, незаметно зажженные прислугой, отчего прогулочная дорожка с огоньками приобрела необыкновенный вид, ассоциируясь… видимо, для каждого со своим… Мне, к примеру, она представилась взлетно-посадочной полосой, подготовленной в лесной глуши партизанами, но в миниатюре, для приема игрушечных летательных аппаратов.
Время шло, и гости уже стали маяться – в основном это была солидная публика в возрасте, но попадалась и пресловутая золотая молодежь – как тут без нее? Что касается длинноногих красавиц, тех самых, которых привез Конрад, – я насчитал около десяти, – своим присутствием они безусловно украсили вечеринку. Непринужденно переговариваясь и смеясь, девицы давно сидели на своих местах, попивая коктейли. Все столики были заняты, кроме одного, стоявшего прямо по центру напротив сцены-веранды и помеченного жирной цифрой «1», явно оставленного для супер-важной персоны. Возле него был один-единственный стул, точнее, удобное кресло, а в изящной вазочке на кружевной скатерти вызывающе одиноко рдела кровавая роза.
Госпожа Мартинсоне явно нервничала в ожидании этого весьма и весьма высокого гостя. К ней уже трижды подходил Конрад: «Бабушка, не пора ли начинать?» «Нет-нет, еще рано», – отвечала та, лихорадочно теребя в руках театральную сумочку, и даже не реагируя на бесцеремонное обращение.
Прежде чем появился долгожданный высокий гость, на вилле засновали охранники – с пяток суровых мужчин, одетых в скучные штатские костюмы. Они шныряли повсюду, принюхивались, прислушивались и пристально разглядывали публику, точно просвечивали рентгеном. После их бесцеремонного появления даже у самых недогадливых и несведущих не осталось сомнений по поводу того, кому зарезервирован особый столик.
Громко взвизгнули покрышки резко затормозившего у виллы представительского автомобиля. Привратник распахнул калитку, выходившую на улицу Дарзу. Все мгновенно замолчали, в воздухе повисла настороженная тишина, и в магическом свете чадящих лампадок материализовалась… МУМИЯ.
Госпожа Мартинсоне, сорвавшись с места, поспешила ему навстречу – на ее лице была написана торжествующая печать победы – сбылась, сбылась ее надежда и мечта. Ошеломленные гости на несколько секунд застыли, а потом как по команде вскочили со своих мест: кто-то выбрасывал руку в известном приветствии, кто-то стоя аплодировал, а кто-то тупо стоял, открыв от изумления рот.
Гитлер был одет в строгий костюм, из-за сгустившейся темноты казавшийся иссиня-черным, светлым пятном выделялась белая сорочка, разделенная посередке траурным галстуком… (расцветку костюма и галстука я разглядел позже). Помню своеобразную походку – забыть ее невозможно – шаркающую, старческую; он шел, едва волоча ноги – было такое чувство, что он вот-вот потеряет туфли, явно надетые не по размеру или упадет… Смотреть на него было жутко и… уморительно, но никто не посмел рассмеяться – оно и понятно! – кому охота пойти по этапу и оказаться в концлагере Туманного Альбиона.
И тут я поймал себя на мысли: а ведь он сейчас находится в возрасте престарелого Гинденбурга, президента Веймарской Германии, вынужденного передать в далеком 1933 году власть Гитлеру, и через год скончавшегося, было ему то ли 85, то ли 86 лет, точно не помню… И Гитлеру теперь 85!.. А преемника как не было, так и нет… И что будет с его детищем, Тысячелетним рейхом, если он помрет? Застывшая маска на лице, отягощенном тяжелыми думами… восемьдесят пять лет… восемьдесят пять… правление, невероятно долгое, затянувшееся на четыре десятка с лишком лет, по всей видимости, подходит к финалу… и всю диктаторскую власть на тот свет с собой не заберешь!..
Расторопная горничная поставила на столик фюрера бокал с морковным соком, что стало сигналом к третьему звонку. И госпожа Мартинсоне дала отмашку к началу действа – в прямом смысле слова – взмахнула белым платочком, тут же вспыхнула гирлянда ярких ламп над козырьком веранды – точь в точь, как на рампе, осветив пока еще пустую сцену. И тут я, облаченный в костюм юнги с «Летучего Голландца», ничуть не тушуясь, вышел на авансцену и… включил патефон (само собой, заблаговременно заведенный). Рупор отозвался треском и шипением, многократно усиленным парой микрофонов. И зазвучала величавая музыка Рихарда Штрауса, разрастаясь, врываясь и заполняя собой пространство естественного зала-сада, музыка, от которой у доброго числа присутствующих – я видел собственными глазами – прямо-таки зашевелились волосы на голове. Я торжествовал!
– Дамы и господа, – объявила госпожа Мартинсоне без микрофона хорошо поставленным голосом, намеренно делая многозначительные паузы между фразами:
– Я РАДА ПРЕДСТАВИТЬ ВАМ… ЧЕТВЕРКУ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ… ЧЬЯ МУЗЫКА ЭТИМ ВЕЧЕРОМ… НЕПРЕМЕННО ВЗОРВЕТ ВАШ МОЗГ… ВСТРЕЧАЙТЕ… ГРУППА… WALKÜRE!!!
