Фюрер нехотя ответил, кое-как махнув рукой. Просто какой-то театр абсурда! Однако, скажи Шульц вместо нацистского приветствия «Гитлер капут», уверен, его песенка была бы тут же спета, хоть мой товарищ и провозгласил себя Виннету.
Гитлер изучающе посмотрел Шульцу в лицо, как бы проверяя его на чистоту расы и, не обнаружив ничего предосудительного, отдал команду телохранителям:
– Отпустите… ВИННЕТУ… он хороший, – при этом фюрер медленно поднял руку, словно делая замах для удара, мне почудилось, что он собрался дать Шульцу оплеуху, но вместо этого он со слащавой улыбкой потрепал его по щеке, совсем так, как на знаменитой фотографии в день своего рождения, отправляя на фронт безусых немецких подростков с фаустпатронами биться с русскими ордами:
– Он… хороший… он – ВОЖДЬ… только ему надо проспаться.
И отдал короткую команду своим головорезам, указав на носки Шульца:
– Верните Виннету мокасины и уложите спать.
Притихшего Шульца подхватили под руки и повели в дом, не забыв прихватить и рюкзак, на ходу покопаться в нем, и не найдя ничего предосудительного, спокойно продолжить шествие.
Гитлер же продолжил прерванное общение, видимо, под впечатлением от неожиданного эпизода, расхотев прощаться:
– Вот уж не думал, что судьба мне пошлет подобный знак, и я вновь вспомню детство и Виннету… – сладко протянул фюрер и надолго замолчал. Мы терпеливо и вежливо стояли вокруг и ждали, что же последует дальше. Наконец он будто очнулся, огляделся вокруг и плюхнулся на ближайший стул, что было знаком длительного продолжения воспоминаний. Нам ничего не оставалось, как «преданно» внимать ему в надежде, что утомленного впечатлениями Мумию хватит ненадолго. Ничего подобного: он бодро продолжал разглагольствовать.
– Помню себя в Вене… трудное для меня время… 30 марта 1912 года… В тот день ноги сами принесли меня, уверен – не случайно, на лекцию Карла Мая… о жизни и литературе… высокий полет благородной души – вот за что должен бороться человек! – если говорить коротко о квинтэссенции этой лекции… публики собралось много, думаю, тысячи две… Это было незабываемо! Вспоминаю этот день всю жизнь… И случилось это ровно за неделю до смерти писателя… его уход заставил меня плакать… – Глубоко вздохнув, фюрер вновь надолго замолчал, потом с хитрецой спросил:
– А знаете ли вы, молодые люди, что Альфред Форер во время войны в боях на Восточном фронте потерял правую руку, после войны стал кинорежиссером, снял три фильма – про Виннету? – Мы только молча таращились на Мумию, чтобы не разрушать его «пьедестал». – Вот как бывает: герой войны, потерявший в битве с русскими руку, снял фильмы про моего любимого персонажа! Но… будем же объективны… последняя его картина – «Трое на снегу», должна быть подвергнута суровой критике! Никчемное кино и дурацкая комедия!..
Он гневно покраснел и так стукнул кулаком по столу, что мы слегка отшатнулись. Не знаю, куда бы завели его разъяренные рассуждения, если бы нам во спасение не выплыла госпожа Мартинсоне с обворожительной улыбкой во все тридцать два (искусственных) зуба.
Некоторое время они чинно прогуливались по дорожке мимо лукаво улыбающегося мраморного Амура, и до нас донеслось, как госпожа Мартинсоне приглашает Гитлера на завтрашнюю премьеру «Летучего Голландца» и объясняет значение постановки для их оперного театра, повторив все то, о чем вещала с киноэкрана. После чего фюрер покинул виллу «Ля Мур», умчавшись на представительском «Мерседесе» вместе со своей охраной, как мы предположили, – на правый берег Даугавы.
После отъезда Мумии мы наконец расслабились и, хотя перво-наперво следовало демонтировать оборудование и перетащить его обратно в подвал, однако таскать тяжести не было ни сил, ни желания: всем хотелось поскорее выпить, закусить и развлечься в компании длинноногих красавиц, и потому нас хватило лишь на то, чтобы накрыть все брезентом, ведь ночью мог пойти дождь.
Полночь ознаменовалась триумфальным выездом Конрада на сервисном столике в обнимку с ящиком шампанского; он врезался в самую гущу девиц, едва не задавив парочку из них, и под восторженный девичий визг принялся расстреливать всех пробками из-под шампанского. Громко пыхали бутылки, тут же передаваемые по кругу, на сей раз обошлись без хрустальных бокалов, пили прямо из горла, а кое-кто умудрялся еще и орошать головы друг друга в лучших традициях декадентской вечеринки. Потом купались в фонтане, само собой – нагишом, благо, оперная бабуля давно «давила клопа».
Уже глубокой ночью Конрад доставил нас домой к Катковскому, о том, чтобы остаться на вилле не было и речи. Госпожа Мартинсоне строго предупредила внука, чтобы к утру от девиц и вех остальных не осталось и следа. Конрад был здорово «под мухой», я же, будучи во вполне вменяемом состоянии, забеспокоился, как он справится с вождением микроавтобуса. На что довольно пьяненький Катковский уверенно провозгласил, смачно икнув:
– Для нашего Конрада – это самое привычное состояние, так что не переживай, историк!
