Шульц начал с того момента, как мы с ним потерялись в «Ливонии»: он меня искал на всех этажах гостиницы – и все зря, потом долго ждал внизу в гостиничном холле, а я как сквозь землю провалился, в конце концов, он плюнул и решил уехать… на кладбище. Да, да, на кладбище. Дело в том, что он припомнил, какой именно день на календаре – а было как раз 17 августа – и его как током шибануло, потому что год назад аккурат в этот день скончался его дед, точнее – прадед, профессор истории, не доживший всего месяц до своего 90-летия. Правда, это было в реальном времени, но Шульц про это даже не подумал и, ведомый чисто импульсивным порывом, преспокойно поехал на северную окраину Риги, в Московский форштадт на кладбище Шмерли, тихое спокойное место, расположенное в лесочке, где покоились все матушкины родственники, включая ее родного деда, воспитавшего осиротевшую внучку. (Он сразу разыскал ее, вернувшись в Ригу после войны.) Шульц, разумеется, в Шмерли бывал не раз и дорогу туда хорошо знал. И каково же было его потрясение, когда, прибыв на место, не обнаружил никакого кладбища и никакого леса! Теперь там почти на голом месте находился парк развлечений, носивший то же название, что и кладбище – Шмерли.
Шульц с ужасом смотрел на громадное колесо обозрения, невероятно крутые американские горки, гигантские качели, автодром с электромашинами, цепочную карусель и многие другие аттракционы – в этот праздничный вечер все работало, все крутилось, гремело, ослепляя ярким светом и оглушая скрежетом и громкой музыкой публику, пришедшую развлечься и отдохнуть… Среди развлекавшихся людей находился совершенно ошарашенный Шульц, единственный, пребывавший здесь в подавленном состоянии, потерянно бродивший по дорожкам мимо павильонов, не узнавая этого места – ведь тут раньше был лес, теперь – цивилизованный пустырь…
А если мысленно убрать все аттракционы? Шульц прикидывал в уме, в каком месте могли располагаться могилы, но так ничего и не определил – не за что было глазу зацепиться, ни малейшего ориентира, – абсолютно чужое место… Полная безнадега… Так бродил он и бродил среди праздно шатающейся и веселящейся публики, пока не забрел на окраину парка и у невзрачного вагончика с облупившейся краской не столкнулся нос к носу со старичком-латышом, вполне себе добродушного и даже курьезного вида. Несмотря на лето, тот был в зимней шапке, меховой душегрейке и крепко навеселе. Обрадовавшись внезапному визитеру, тотчас пожаловался, что давно кости не греют, вот и приходится пропускать стакан-другой, шутил, скалясь беззубым ртом и посасывая давно потухшую длинную трубку. Представился ночным сторожем, «национально думающим латышом» и безвестным героем минувшей войны – все в одном флаконе. Сообщил о том не без горького сарказма и «отпустил шпильку» в свой адрес, мол, его однополчане давным-давно выбились в крупные «шишки», а он вынужден прозябать на старости лет больной и всеми позабытый на этом поганом кладбище… «Кладбище? – поразился Шульц, – каком кладбище?..» – «Известно каком – жидовском!» – ответил старик и продолжил…
Так и узнал Шульц, что кладбище – Новое и примыкавшее к нему Старое еврейское кладбище, закрытое для погребения еще с двадцатых годов, были в буквальном смысле стерты с лица земли – деревья спилены, пни выкорчеваны, а вся территория вместе с могилами перепахана бульдозерами вдоль и поперек. Так вскоре после войны глубоко символическим образом была поставлена жирная точка в окончательном решении столь животрепещущего для Третьего рейха еврейского вопроса. (Самих евреев в Риге, к слову сказать, в живых к тому времени уже не осталось – последние четыре тысячи человек из неполных ста тысяч, ликвидированных в Латвии, были уничтожены в конце 1943 года, а вместе с ними прекратило существование и рижское гетто, об этом так же успел поведать старик.) Долгое время здесь находился пустырь, превращенный в мусорную свалку, а в начале 60-х городские власти решили устроить здесь парк развлечений.
