– Я не виноват, я не виноват, – бил себя в грудь Мухамед-голь, которого держал за воротник Вареник. – Я сам слышал от Масуда: к Каир-Хану приезжали от Хекматияра. Двенадцать караванов с оружием…
– Врешь, собака, – с остервенением вырвал наконец автомат Шпагин. Разведчики отпрянули в стороны, даже Вареник отскочил от проводника. Но его заслонил собой Зубов.
– Не надо, Саня, – спокойно сказал он. – Пришить всегда успеем. А как потом узнаешь, кто подсунул фальшивку? Если не уйдем, я его своими руками прикончу.
Шпагин закрыл глаза, тяжело вздохнул и устало протянул автомат Ержану. Зубов снял оружие с Мухамед-голя и велел ему постоянно быть рядом.
Шпагин протер глаза и заговорил с притихшими разведчиками не по-уставному:
– Похоже, мы крепко влипли, мужики… – Хотел еще что-то добавить, но махнул рукой и скомандовал: – Разбиться на тройки, занять круговую оборону. Огонь по команде. Сражаться до последнего. Рацию сюда. Пусть теперь нас вытаскивают… – И, заметив растерянные, обреченные лица солдат, ставшие вдруг такими по-детски беспомощными, весело крикнул: – Не все потеряно, братцы. Разведка, к бою! Не раскисать!
– Товарищ капитан, на тропе духи. Трое с белым флагом, – закричал наблюдавший за ущельем Вовка Губин.
– Пропустить их сюда, – распорядился Шпагин и присел на ящик с патронами, размышляя про себя: «Скорее всего, отвлекают внимание. Возможно, чтобы ударить в спину». Оглядел в бинокль окрестные хребты: «Да, ловушка. Сомнений нет».
Один из парламентеров в афганской национальной одежде, но с лицом европейца, заговорил на ломаном русском языке:
– Вы окружены. Все стороны окружены. Сопротивление – абсурд. Надо идти в плен. Гарантия – жизнь.
– Будем сражаться сами с собой, – усмехнулся Шпагин. Но парламентеры его не поняли.
– Какой будет ваш ответ? – нетерпеливо переспросил толмач и еще раз разъяснил: – Вы все будете погибать за четверть часа. Здесь полк «Джелал». Здесь батальон «Черный аист».
– Это все? – спросил Шпагин.
– Да, все.
– Ну, тогда присаживайтесь. Посидите с нами, пока не лопнет терпение у тех, кто вас послал. А там видно будет.
Попросив у ближайшего разведчика прикурить, Шпагин показал, что разговор с парламентерами окончен.
– Вы не смеете задерживать парламентеров, это противоречит международному праву, – вмешался другой, который так и продолжал держать над собой белый флаг. Поразил его чистый русский язык. Шпагин внимательно посмотрел: почему же говорил не этот, а тот, косноязычный?
– Не беспокойтесь, мы вам тоже жизнь гарантируем. Хотя я не уверен, гарантируют ли те, кто вас сюда послал.
– Через двадцать минут начнется атака.
– Ну и прекрасно. Мы вас отпустим ровно на двадцатой минуте.
Первый натиск моджахедов разведка выдержала. Полтора часа они наседали со всех сторон, усиливая атаку то с правого, то с левого отрога хребта.
Зубов, заряжая в ПК новую ленту, со страхом отметил: последняя. Но моджахеды неожиданно прекратили огонь и стали отходить. Олег еще раз послал им вдогонку короткую очередь и бросился к лежащему на дне окопа пулеметчику. Во время боя он услышал, как застонал пулеметчик, но помочь ему не было никакой возможности. Душманы были рядом, в каких-нибудь тридцати метрах, и подпустить их на бросок гранаты означало смерть для себя и всего подразделения.
«Прости, браток», – закрыл глаза пулеметчику Зубов. Из чехла над головой погибшего вынул запасной ствол пулемета и заменил свой, пышущий жаром. Теперь можно было перевести дыхание. Кепкой вытер лоб, с него посыпался песок и осколки камней.
К нему в окоп спрыгнул Ержан с перевязанной головой.
– Ты ранен? – встревожился взводный.
– Чуть-чуть зацепило, – ответил Ержан, задыхаясь от бега, стараясь выровнять дыхание, чтобы сообщить, с чем прибежал. Зубов нетерпеливо торопил:
– Как там? Где ротный?
– Плохи дела, товарищ старший лейтенант, – наконец сквозь одышку начал говорить Ержан. – Ротный погиб и еще двое ребят.
– Трое… – горько уточнил Зубов.
– …И восемь раненых, – продолжал Ержан. – Патронов осталось мало. Все собрались за центральным дувалом. Ждут вас. Вы теперь за ротного.
Сиротливое отчаяние охватило Зубова. Почему-то вспомнился никогда не вспоминавшийся эпизод из раннего детства, когда он проснулся ночью и увидел, что кровать родителей, освещенная луной, пуста. Впервые тогда испытанный ужас одиночества вновь пронзил его. Но теперь не разревешься, не разобьешь окно и не кинешься на веселые звуки гулянки в соседнем доме, где тебя схватят, обласкают, поднимут под потолок, и мир снова станет цветным и вкусным, а не мертвенно-бледным, лунным.
Зубов взглянул на солнце, чтобы не видел Ержан слезы в его глазах. Оно уже почти до дна высветило правый склон ущелья, зато левый спрятался в непроницаемую черную тень.
– Эх, Шпагин, Шпагин, – простонал Олег. – Полтора месяца не дотянул до замены. – И он, сгорбившись, окаменел около трупа пулеметчика.
Ержану стало не по себе. Сейчас не время скорбеть по погибшим. Тем более командиру. Надо что-то делать. Надо спасать живых. Он потряс за плечо взводного:
– Товарищ старший лейтенант, еще одну атаку мы не выдержим…
